К арене мы ехали долго.

Невыносимо, мучительно долго.

Так долго, что я успела перебрать все наихудшие сценарии.

Так долго, что я собралась взять братишку и дать деру.

Так долго, что я впала в панику, от которой сбилось дыхание и задрожали руки.

Мои отчаянные попытки навести порядок в мыслях с треском провалились, ведь разум, что называется, протащил меня сквозь строй, заставив пересмотреть каждый шаг, который я сделала с тех пор, как стала королевой. Я перебрала все способы, которыми могла бы не нажить врагов. Все способы похлопать ресницами и отговорить недоброжелателей от Оспаривания.

Все способы спасти отца.

Как бы старательно я ни напоминала себе, что сетовать бессмысленно, что нужно сосредоточиться на единственном, что сейчас важно, – на выживании, – когда за лесной опушкой показались высокие каменные стены, буря моих эмоций превратилась в настоящий катаклизм.

Со дня похорон арена изменилась до неузнаваемости. Тонкий слой песка в центре превратили в полосу препятствий, покрыв крупными валунами, бревнами, ямами с грязью и прочее.

Когда я спросила, зачем нужны препятствия, если сражаться предстоит исключительно магической силой, один из кузенов Корбуа ответил, что это на забаву зрителям, мол, никому не интересно тащиться в такую даль, чтобы увидеть простую, быструю смерть.

Что ж, по крайней мере, моя гибель получится забавной.

Чтобы я могла немного отдохнуть от чужих глаз, установили крытую палатку – «для слезных прощаний», как услужливо объяснил тот же кузен.

Я первой вошла в королевскую ложу в окружении членов Дома Корбуа. С отвратительной непринужденностью Корбуа засуетились вокруг меня – они толкались, борясь за места с лучшим видом на бойню.

Я вышла на балкон в передней части ложи и закрыла глаза, подставив лицо ветерку. Завидев меня, зрители зашептались, их сплетни полетели на меня, как стрелы, и касались они всего: от моей внешности, магической силы и покойного отца до того, с которым из кузенов Корбуа я предположительно сплю.

Моя жизнь, мои страдания – для Потомков все это было игрой, способом скрасить десятилетия долгой и скучной жизни без печалей и забот.

Смертные, по крайней мере, ухватывали суть этого кровавого зрелища, наверное, потому, что жизнь смертного так хрупка и мимолетна в сравнении с почти вечным существованием Потомков. В какой-то момент Потомки забыли прописную истину – каждая жизнь драгоценна и каждый день – дар свыше.

– Я раскрою тебе один секрет, если пообещаешь не реагировать.

Открыв глаза, я увидела Лютера, который стоял рядом со мной и не сводил взгляд с поверхности арены.

– Так раскрой.

– Сперва пообещай.

– Ладно, обещаю. Говори!

– Похоже, твой братишка поцеловал мою сестренку, – невольно проворчал Лютер.

Я громко охнула, резко повернулась, чтобы отыскать поцеловавшихся, но Лютер схватил меня за пояс и заставил повернуться обратно к зрителям.

– Лгунья! – прошипел он, хотя в его голосе скрывалось веселье.

Я стиснула ему плечо:

– Когда это случилось? Где? Откуда ты об этом знаешь?

– Вчера вечером. Лили сказала Теллеру, что отвергла предложение Дома Бирнум, а потом…

– Отвергла?! – взвизгнула я, снова повернулась спиной к галерее, и снова руки Лютера развернули меня и пригвоздили к месту.

– Ты мне обещала! – напомнил он и, откровенно смеясь, прижал к себе. – Если устроишь сцену, Лили больше ничего мне не расскажет.

– Так она сказала тебе? – прошептала я, расслабляясь в его объятиях. Теперь Лютер держал меня не так крепко, но рук с талии не убирал. – Значит, она по-настоящему тебе доверяет.

– За это мне нужно поблагодарить тебя и твои советы. Я правильно делал, что не вмешивался. – Улыбка Лютера чуть померкла. – Мне лучше быть в курсе, чтобы помочь им, если возникнут… препятствия.

– И ты впрямь не против их отношений? Вопреки разной продолжительности их жизни?

Лютер обреченно вздохнул:

– Не такую долю я выбрал бы для нее. Даже при наилучшем раскладе сердце Лили будет разбито. Но возможно… – Лютер сделал паузу, пристально глядя мне в глаза. – Возможно, ради того самого человека мы готовы терпеть боль, ведь не иметь его рядом было бы еще невыносимее.

У меня дыхание сбилось.

– Лютер! – прошептала я.

Смех Лили прорезался сквозь рев толпы, я снова попыталась разыскать ее взглядом.

– Внимание на меня, Беллатор, – подначил Лютер.

– Я теперь Корбуа, забыл?

– Кстати, об этом… – Из кармана камзола Лютер вытащил черную коробочку и протянул мне.

Нахмурив лоб, я открыла коробочку. На подушечке из серого атласа лежал золотой медальон с гравировкой в виде герба Корбуа, почти неотличимый от того, который Эмонн подарил мне на балу, а я расплавила выбросом магической силы после гибели моего отца.

– Считай это ранним подарком на коронацию! – В голосе Лютера слышалось нетерпеливое, мальчишеское волнение. – Я взял на себя смелость внести некоторые изменения.

Я присмотрелась к подвеске. Если у феникса на медальоне Эмонна были сапфиры, символизирующие синие глаза Люмнос, то этот был инкрустирован двумя темно-серыми бриллиантами.

– Глаза как у тебя, – гордо проговорил Лютер, улыбнувшись уголками губ.

Большим пальцем я погладила золоченый диск и удивленно расправила плечи, когда крошечный рубин в сердце феникса от моего прикосновения вспыхнул ярко-алым.

– Как это?

– Я пропитал его искрой моей магии света.

– Ты так можешь?

– Любой Потомок может. Но то, что мы отдаем, назад не вернешь. Наша магическая сила сокращается безвозвратно. – Лютер взглянул на меня из-под темных бровей. – Так что сделай мне одолжение, не уничтожай этот медальон!

Я засмеялась, но смех прозвучал сдавленно, потому что горло сжалось от избытка чувств.

– А ты серьезно относишься к своей клятве всегда меня поддерживать.

Лютер не улыбнулся, не рассмеялся – он лишь глядел мне в глаза со своим обычным серьезным спокойствием, и его ответ просматривался так же четко, как шрам, рассекавший ему кожу.

Я подняла кулон, чтобы надеть его. Диск закрутился, и мое внимание привлекло кое-что еще. Я зажала медальон между пальцами: его реверс оказался не гладким, а украшенным красиво написанной буквой «Б», пронзенной двумя пересекающимися клинками.

– Потому что, хоть ты и примкнула к Дому Корбуа, для меня ты всегда останешься Дием Беллатор.

Я зажала медальон в кулаке, на глаза навернулись слезы. Тщетно я пыталась подобрать слова, дабы объяснить, что этот жест для меня значил, что Лютер всегда чтил мою смертную семью. Что он никогда не ждал, что я откажусь от того, кем я была, ради того, кем мне пришлось стать.

Не говоря ни слова, Лютер взял меня за руку и аккуратно разжал мне пальцы, чтобы забрать кулон. Приблизившись на шаг, он обвил цепочкой мне шею и застегнул застежку.

Его руки скользнули было прочь, но замерли у меня над ключицами.

– Я обещал сделать все возможное, чтобы сегодня ты осталась в живых.

– Ты и сделал. Ты сделал все, что мог.

– Нет, – пророкотал Лютер. – Еще не все.

Неотрывно следя за собственными прикосновениями, он прижал пальцы мне к ключице и провел ими вверх, к моему подбородку. За его интимным, собственническим движением наблюдал весь Люмнос.

Разум предупреждал, что нужно отстраниться, но шея сама вытягивалась к нему, а кровь кипела.

– Прости. Они все должны это увидеть.

– Что увидеть? – просипела я, едва в состоянии говорить.

– Увидеть, кто нападет на них, если они осмелятся напасть на тебя.

В следующую секунду Лютер губами впился мне в губы.

И все остальное перестало существовать.

Не осталось ни короны, ни Оспаривания.

Ни полной зрителей арены, накрытой лавиной сплетен.

Ни Тарана, который ликующе сжимал кулак и во все горло орал: «Наконец-то!» Ни неминуемой смерти. Ни сомнений, ни секретов, ни страхов.

Ни Генри.

Остались только мы вдвоем – верный принц и его драгоценная королева. Губы Лютера, мягкие и восхитительно нежные, двигались вместе с моими. Его руки обхватили мне лицо так бережно, словно никогда не касались ничего драгоценнее. Его тело льнуло к моему, живым щитом защищая от всего и всех, угрожающих нас разлучить.

Мощная аура Лютера окутала меня внутри и снаружи, пробуя на вкус, подобно его всепроникающему языку. Она излилась мне в душу, обжигая силой, притязая на меня. Поцелуй стал не только предупреждением толпе, но и угрозой самим богам: «Отнимете ее у меня – я и за вами приду».

Этот поцелуй совершенно не напоминал наш предыдущий. В том были только гнев и похоть, кровавая битва характеров.

Тот поцелуй был клокочущим адом. Этот – растопленной печью.

Этот поцелуй взлелеяли недели нашей дружбы, полученные раны, общие тайны. Этот поцелуй горел не так ярко, но уверенно. Сильно. Его пламя не уничтожало, а поддерживало – грело холодной темной ночью, полной невзгод и опасностей.

В объятиях Лютера я буквально на миг поверила, что все закончится хорошо. Что где-то в конце испытаний нас ждет истинное счастье.

Но так же неожиданно, как оно возникло, это ощущение у меня отняли.

Реми схватил нас за плечи и растащил:

– Если вы двое закончили кривляться, нам пора начинать.

Лютер с рыком вырвался из тисков отца, не оглядываясь, развернулся и ушел на ярус, занятый глазеющими, вздыхающими Корбуа.

Реми толкнул меня к лестнице:

– Можете взять с собой одного человека, который поможет вам приготовиться. – Он вскинул бровь и глянул через плечо. – Похоже, мой сын из списка кандидатов самоустранился.

Я безучастно смотрела на него, пока мир, перестроившись, не начал вращаться в совершенно другую сторону.

– Теллер! – наконец выдавила я и протянула руку к брату.

Тот бросился ко мне, и мы начали спускаться по крутой лестнице к поверхности арены.

– Ты поцеловала Лютера, – прошипел Теллер мне на ухо.

– Ты поцеловал Лили, – парировала я.

– Погоди, кто тебе сказал?

– Почему ты мне не сказал?

– Сегодня у тебя многовато дел, если ты сама не заметила.

– Это не повод. Ты поцеловал Лили!

– Ты поцеловала Лютера!

– Лютер поцеловал меня.

– Ты его точно не отталкивала!

– Прекрати менять тему. Ты поцеловал Лили!

– Значит, ты наконец откроешь глаза и расстанешься с Генри?

Я аж рот разинула:

– Я думала, ты поддерживаешь мои отношения с Генри.

– До того, как все изменилось, может, и поддерживал, но теперь… – Теллер наморщил нос.

– Пламя пламенное, ты впрямь собираешься трепать мне нервы из-за романа с Потомком? Позволь напомнить, что ты поцеловал Лили…

– Дело не в этом. – Теллер рывком заставил меня остановиться и показал на большую группу зрителей на верхнем ярусе. – Смотри!

Чем внимательнее я вглядывалась в группу, тем больше знакомых лиц видела. Сперва Мору и других целителей. Потом друзей моих родителей. Соседей, бывших одноклассников, пациентов – на трибунах сидело столько моих пациентов!

Чужих тоже. Лица, которые я никогда не видела; имена, которые я не знала, – превеликое множество чужих, люди с карими глазами, жмущиеся друг к другу на зимнем холоде.

Смертных были сотни, даже тысячи.

– А он где? – едко спросил Теллер.

– Он… Ему поручили доставку. Он…

– А где он был все время с тех пор, как на тебя свалилась корона? С тех пор, как погиб наш отец?

– Я велела ему держаться подальше от дворца ради его собственной безопасности.

– В обратной ситуации ты была бы здесь, на арене.

Я молча стиснула зубы.

– Если бы Оспаривание проходил тот, кто тебе дорог, ты делила бы с ним каждый шаг испытаний, как бы опасно это ни было. Ты заслуживаешь человека, готового так же рисковать ради тебя.

Я вздохнула и потянула братишку за руку:

– Пойдем. Лучше проиграть Оспаривание и погибнуть, чем это твое нравоучение до конца слушать.

Мы спустились на последнюю ступеньку и ступили на песчаную поверхность арены. Внезапно стены показались куда выше, толпа – куда больше. Я почувствовала себя крохотной. Ничтожной.

– С тобой все будет в порядке. – Фраза Теллера прозвучала скорее как вопрос, чем как утверждение. – Последние пять монархов Корбуа не оспаривались.

Я молча кивнула.

– Может, желающих не окажется и мы все просто вернемся во дворец.

– Может, – пробормотала я.

– Даже если кто-то вызовется, ты сможешь измотать его или ее, поставив заслон, а когда они устанут… – Теллер осекся.

Это была единственная брешь в наших планах, которую никому не удавалось устранить. Я никогда не использовала свою магическую силу во вред другому человеку. И не была уверена, что хочу этого.

Свою работу я забросила, но в какой-то мере навсегда останусь целительницей. Вопреки моему чванству и угрозам, двигало мной желание исправить вред, а не причинять его.

Вот только мне предстояло сражение насмерть, и если я не заставлю себя переступить черту…

– Дием Корбуа! – Голос Реми эхом разнесся по арене, усиленный софосским устройством, которое он использовал на похоронах.

Теллер сжал мне руку, я ответила ему тем же, потом выпустила его ладонь и сделала несколько шагов вперед, оставшись одна.

Я повернулась к королевской ложе и замерла, превратив лицо в маску воительницы: мои эмоции выкипели под безжалостным солнцем. На сей раз я должна была показать всему Люмносу, что не боюсь сражаться.

Реми заговорил снова:

– По традициям нашего великого королевства, прежде чем вы займете трон, равные вам должны дать вам оценку. Правила просты: каждому из Домов дается право провести Оспаривание. Если Оспаривающих будет один или несколько, вам придется сражаться с сильнейшим из них, используя только магическую силу, пока один из вас не погибнет. Если вы впрямь достойны короны, пусть Блаженная Мать Люмнос объявит свою волю нам всем.

До меня донеслось фырканье Тарана, и я закусила щеку, чтобы не улыбнуться.

– Если испытание выявит, что вы недостойны… да смилостивится она над вашей душой.

По трибунам прокатился гул: это тысячи Потомков кулаками били себе в грудь в медленно нарастающем ритме.

Только это было не приветствие, а боевой клич Потомков. Призыв к кровопролитию.

Удары становились все громче и быстрее, учащая мне пульс. Гул достиг крещендо и стих, а стук сердца еще отдавался у меня в ушах.

– Дома Люмноса, – громко начал Реми, – время пришло. Призываю каждый из Домов принять решение. Вы оспорите права нашей королевы или преклоните перед ней колени?

Ропот стих. Рты закрылись, тела замерли – казалось, даже ветер затаил дыхание. Абсолютная тишина воцарилась на арене, когда моя жизнь повисла на волоске.

Я не осмеливалась взглянуть на Дома из опасения их спровоцировать. Я не смотрела на Реми, не желая доставить ему удовольствие, показав свой страх; а на брата не смотрела, потому что невыносимо было видеть хрупкую надежду в его глазах.

Поэтому я посмотрела вверх.

Я никогда прежде не молилась Клану, по крайней мере, конкретно ему. В самые тяжелые минуты я отчаянно молилась любому божеству, которое могло меня слышать, но ни разу не взывала к святой покровительнице, которая вырвала меня из смертной безвестности и швырнула прямо в этот кипящий котел.

Прищурившись, я посмотрела на яркие лучи солнца, потом закрыла глаза и обратилась к тьме моей души.

Свет и тени, две стороны магии Люмнос.

И то и другое понимается неправильно, но, хотя мы часто бежим от теней непонятного навстречу ясности дня, свет может ослепить и обжечь, а тени – защитить и успокоить. На заре и в сумерках, когда свет и тени встречаются, умиротворение максимально.

«Люмнос! – беззвучно позвала я. – Будем честны, мы никогда с тобой особо не ладили. Почти уверена, ты со своими братьями и сестрами сейчас хохочешь надо мной до упаду. Но я верю Лютеру, а Лютер верит в тебя. Он думает, ты хочешь, чтобы я помирила Потомков и смертных. Не знаю, правильно ли ты меня выбрала, но готова постараться. Если впрямь такова твоя воля, дай мне знак. Позволь уйти отсюда без Оспа…»

– Я оспариваю ее права.

Вот дерьмо!

Я открыла глаза и повернулась на голос.

– От имени Дома Жислен я, Рон Жислен, желаю оспорить права Дием Корбуа, ибо считаю ее недостойной носить корону.

Какое-то время я не воспринимала ничего, кроме группы, собравшейся вокруг Рона, сравнительно маленькой семьи, сидевшей за золотым гербом своего Дома.

Дом Жислен?

Слабейших из Двадцати Домов; Дом, который на Оспаривании не выигрывал ничего, рискуя абсолютно всем; единственный Дом, которого, по всеобщему мнению, я могла не бояться?

Я сосредоточила внимание на Оспаривающем, и мое бешено бьющееся сердце остановилось. Мужчина был высокий и худощавый, с блестящими белокурыми волосами, светлой кожей и красивым лицом, испорченным постоянным ехидным выражением.

Но в голубых глазах скрывалось не только ехидство. В них были сомнение и страх. Потому что он узнал меня так же точно, как я его.

После нашей последней встречи – в темном проулке Райского Ряда, где у меня на глазах, вопреки моей мольбе о пощаде, он хладнокровно убил сына-полукровку и смертную любовницу, Рон ушел в крови, а я живой, – такую развязку ни он, ни я предугадать не могли.

– Ты! – прорычала я, прищурившись. – Я с удовольствием сражусь с тобой, ты, кровожадный кусок…

– Я оспариваю ее права.

Я резко повернулась на новый голос, увидела незнакомое лицо, хотя один взгляд на самодовольных зеленоволосых близнецов рассказал мне все, что следовало знать.

– От имени Дома Бирнум я, Родерик Бирнум, желаю оспорить права Дием Корбуа, ибо считаю ее недостойной носить корону.

У меня сердце екнуло. Ничего хорошего мне это не сулило, по крайней мере, если верить заверениям его родителей о том, что Родерик – один из самых могущественных Потомков королевства. Впрочем, полной неожиданностью это тоже не было. Я понимала, что, поощряя Лили на разрыв помолвки, подстрекала Дом Бирнум на Оспаривание. Даже зная, что так и получится, я не поступила бы иначе.

«Ты справишься, – сказала я себе, сделав глубокий вдох. – Ты сможешь…»

– Я оспариваю ее права!

На этот раз я не узнала ни голос, ни Дом, один из нескольких незапоминающихся, с которыми я встречалась в разгар горя, когда была лишь разумным комком мрачного, мстительного отчаяния.

– Я оспариваю ее права, – выкрикнул кто-то еще.

– Я оспариваю ее права.

Один за другим они вставали.

Один за другим они объявляли меня недостойной носить корону.

Сначала пять Домов, потом пятнадцать, потом восемнадцать. Когда остался лишь один Дом, представители которого как один нарядились в сверкающий красный, я повернулась к ним, чтобы с высоко поднятой головой встретить неизбежное.

– От имени Дома Гановерр я, Жан Гановерр, желаю оспорить права Дием Корбуа, ибо считаю ее недостойной носить корону.

Все главные Дома, за исключением моего, пожелали устроить Оспаривание. Люмносская знать объединилась против меня.

А потом стало еще хуже.

Заявки на Оспаривание продолжали поступать, теперь от Домов поменьше, не входящих в элитные Двадцать. Потом, оскорбляя меня еще сильнее, заявки на Оспаривание посыпались от Бездомных Потомков, не представляющих никакой клан.

Это было уже не Оспаривание – это было Унижение. Сражаться мне предстояло лишь с одним из них, но посыл в памяти останется. Знать Люмноса категорически отвергала меня и все, за что я ратовала. Выражала мне вотум недоверия.

Объявляла войну.

Понимание этого пробило мне броню, ранив в самое сердце.

Я встретила кузенов Корбуа и среди них нашла тех, кого полюбила настолько, чтобы назвать семьей, поэтому в сердце у меня затеплилась слабая надежда, что получится закончить эту войну не кровопролитием, а перемирием и взаимопониманием.

Но эти Потомки желали не единства, а власти, и каждый из них был готов убить меня, чтобы ее сохранить. Даже если бы я выжила сегодня, какого мира могла бы достичь с объединенными ненавистью ко мне?

Моя надежда зачахла, как цветок, вянущий у открытого огня. Я погибну либо сегодня, либо от рук наемника, которого обязательно ко мне подошлют, – Потомки Люмноса обрекли меня на смерть.

Кровь застыла у меня в жилах. Вдруг, если не доберутся до меня, они придут за Теллером? Вдруг они придут за каждым Корбуа, относившимся ко мне по-доброму? Всех их вечно я защищать не смогу.

Может, единственным хорошим для меня вариантом было погибнуть сегодня и спасти дорогих мне людей от участи, на которую я обрекла своего отца.

Я повернулась к королевской ложе. Лютер побледнел – судя по выражению лица, его раздирали противоречия.

– Прости! – шепнула я, жалея, что не могу предложить ему больше за все то, что он для меня сделал.

Наблюдать за происходящим я больше не могла. Если бы увидела реакцию брата, мое сердце не выдержало бы; а самодовольное лицо Реми толкнуло бы меня на убийство еще до начала состязаний.

Я ссутулилась, низко опустила подбородок и, сделав глубокий вдох, стала ждать, который из Оспаривающих решит мою судьбу.

– Я оспариваю ее права.

Толпа охнула.

Какая-то девушка протестующе закричала.

Я разделила бы потрясение со зрителями, если бы не содрогнулась от резкой боли: вспышка магической силы обожгла мне запястье.

Это был знак того, что нарушился обременительный договор.

– От имени Дома Корбуа я, Лютер Корбуа, желаю оспорить права королевы.