– Ты ведь останешься во дворце, да?

Тишина.

– Ты ведь не сорвешься и не полетишь за мной, как только я уйду?

Снова тишина.

– Не полетишь ведь?

Змеиные глаза моргнули.

– Сора!

Громкое фырканье гриверны прозвучало резко и возмущенно. Она замотала хвостом, черный кончик которого застучал по полу.

Я погладила Сорин клюв:

– Мне это тоже не нравится, но ты знаешь правила. Если ты бросишься спасать меня, Оспаривание не зачтется. Я должна сделать это одна, даже… даже если это меня убьет.

Сора громко зарычала, ее дыхание стало обжигающим, а из пасти сверкнуло лазурное пламя.

Как современная церемония, а не часть Заклинания Сплочения, управлявшего всей магией Эмариона, Оспаривание вступало в прямое противоречие с Сориной обязанностью защищать мою жизнь любой ценой. Отдельные монархи Люмноса даже приковывали ее к земле, чтобы не вмешивалась.

Я полагалась на строгие нотации:

– Сора, ты лучше других знаешь, как тяжело мне было последний месяц. Я не могу пройти через все это снова. Так или иначе, мои мытарства должны закончиться.

Гриверна жалобно взвизгнула, уткнулась мне в плечо и удрученно опустила крылья.

Я обняла ее за шею, притянула к себе и прижалась щекой к ее темным переливающимся чешуйкам:

– Если не вернусь – ой, да перестань же рычать! – знай, что я дорожила каждой проведенной с тобой секундой. Будь добра к следующему монарху, но, если им станет Гановерр, откуси ему или ей ноги.

Сора щелкнула зубами в знак согласия, хотя мы обе понимали: это пустое обещание. Даже если корона достанется злейшему и подлейшему жителю Эмариона, Сора будет связана его или ее волей и не посмеет ослушаться.

Я коснулась золотой цепи у нее на шее:

– Хотелось бы придумать, как освободить тебя от этого. Если выживу… – Я заглянула гриверне в глаза и дала беззвучную клятву.

Теплый поток симпатии, пульсируя, пронесся по нити нашей связи, и я понимала, что вызван он не обязательством, а истинным чувством. Практически лишенная свободной воли, Сора решила обо мне заботиться. Я молилась, чтобы мне хватило сил это заслужить.

Я поцеловала гриверну в лоб, напоследок погладила мягкий серый пух на крыльях и отвернулась, чтобы она не увидела слезы у меня в глазах.

– Жди! – в последний раз скомандовала я, сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, подождала, пока стихнет дрожь в ладонях, и зашагала из спальни в главную гостиную, улыбаясь ослепительно и уверенно.

Когда я вошла, моя свита вскочила на ноги и стало ясно, что каждый из ее членов нервничает по-разному. Аликс, как обычно, была образцом самообладания. Ее спокойное поведение ничем не показывало, что сегодняшний день чем-то отличается от других. Таран и Элинор, как обычно, упражнялись в искрометном юморе, хотя каждый смешок получался слишком коротким, каждая улыбка – слишком напряженной.

Совершенно иначе держалась Лили. Она мерила гостиную шагами, заламывала руки и грозила вот-вот расплакаться. Я хоть и винила себя в ее страданиях, тихонько радовалась тому, что попытки Теллера успокоить любимую отвлекают его от собственных тревог.

На первый взгляд казалось, что Лютер безупречно играет роль невозмутимого принца. Его поза была неподвижной и деловой, немногочисленные речи – отрывистыми, лицо – совершенно бесстрастным, как из мрамора высеченным.

Как всегда, выдавали его глаза. Они мерцали, словно свеча на ветру, голубоватый огонек которой едва не гас. Его взгляд, обычно неторопливый и внимательный, бешено метался по гостиной, останавливаясь то на присутствующих, то на моем теле, то на моем лице. Покоя не знала даже его аура – сперва, защищая, она обвивала мне руки и ноги, потом отскакивала, ползла обратно, и так снова и снова.

Я вытянула руки и посмотрела на Аликс и Элинор:

– Дамы, нужно признать, вы превзошли себя.

– Отличный наряд, – отозвалась Аликс, наконец-то улыбнувшись.

Элинор бросилась ко мне и погладила по плечу:

– Блаженный Клан, ты выглядишь как богиня-воительница.

Совместными усилиями Аликс и Элинор создали для меня уникальный боевой костюм из кожи. Правилами Оспаривания любая броня и оружие запрещались, но гибкая кожа и мягкая подкладочная ткань костюма позволяли мне быстро двигаться и легко уворачиваться от ударов.

Я поймала свое отражение в зеркале, и мои щеки густо порозовели. Костюм из гладкой черной кожи, плотно облегающий и невероятно устрашающий, подчеркивал каждую выпуклость, каждый изгиб моего тела, которое, как заверяла Аликс, защищало само по себе. Я заплела волосы в косу и уложила вокруг головы, чтобы показать большой портрет Соры, вышитый на спине. Крылья гриверны обнимали мне плечи, шею обвивала струя пламени, вышитая мерцающей серебристо-серой нитью, подходящей мне к цвету глаз.

– Шикарный наряд, королевушка, очень сексуальный, – похвалил Таран. – Когда Реми спросит, кто хочет к тебе выйти, пусть лучше уточнит, что дело в поединке, не то полкоролевства на арене выстроится. – Лютер негромко заворчал, а Таран ухмыльнулся и хлопнул кузена по груди. – Видишь? Лю тоже нравится.

Я перехватила взгляд Лютера и покраснела пуще прежнего.

– Ну так как, принц? – подначила я. – Тебе нравится?

Взгляд Лютера скользнул вниз, но остановился у меня на губах.

– Красиво, – тихо сказал он.

Меня в жар бросило.

Я откашлялась и направилась к двери:

– Тогда давайте за дело. У меня большие планы на ужин, который я не хочу пропустить.

Моя свита, как положено, пристроилась за мной, хотя вчерашний радостный настрой сменился напряженным ожиданием, шепотом надежды, которая не осмеливается говорить во весь голос из страха искусить судьбу.

Оказавшись в большом фойе, я тотчас сбавила шаг. Двумя длинными шеренгами, которые тянулись вниз по винтовой лестнице и по аллее, ведущей к главным воротам, выстроились королевские гвардейцы. Они стояли навытяжку, в одной руке держали по горящему факелу, другую, сжав в кулак, приложили к груди.

– Напоминание о том, что хоть прошла Оспаривание, хоть нет, ты наша королева, – шепнул мне на ухо Лютер, шедший следом.

Спокойное безразличие, которое я с таким трудом поддерживала все утро, грозило рассыпаться в пух и прах.

– Эмонн такое позволил? – спросила я.

– Узнаем, когда он появится и увидит происходящее, – ответил Таран.

Пока я спускалась по ступеням, мои спутники держались поодаль. Я расправила плечи и стиснула зубы, полная решимости не позволить нарастающему шквалу эмоций прорваться сквозь мою суровую внешность.

Остальные представители Дома Корбуа собрались перед дворцом – целая группа всадников, трубящих фанфары. Сегодня Дом присоединится ко мне в долгом переезде на арену, символически демонстрируя поддержку и предостережение, что Оспаривание моих прав означает Оспаривание прав всего Дома Корбуа.

За эту угрозу я и цеплялась вопреки всему. Как бы плохо ни прошли Домо-приемы, как далеко бы ни разлетелись сплетни о моей убогой магической силе, влияние Дома Корбуа оставалось огромным. Навлекать его гнев было рискованно, особенно учитывая то, что Лютер, предполагаемый наследник, поддерживал меня. Если другие Дома боялись, что, убив меня, они обрушат на свои головы гнев будущего короля, тогда, возможно, у меня имелся шанс сегодня остаться невредимой.

– Ваша лошадь здесь, Ваше Величество, – проговорил Лютер, прижал ладонь к моей спине и подвел меня к темно-серой чубарой лошади с блестящей белой гривой, заплетенной в толстую косу.

Стражи окружили ее и криками пытались удержать на месте. Чем больше они усмиряли лошадь, тем отчаяннее она сопротивлялась – била копытами землю и протестующе вскидывала голову.

– Она напомнила мне тебя, – сухо проговорил Лютер.

Я вскинула бровь:

– Мастью или характером?

Лютер не ответил, но улыбнулся.

Я подошла к голове лошади спереди и опустила голову, перехватив взгляд ее блестящих глаз. Лошадь смотрела на меня настороженно – так сильна была ее опаска, что я практически чувствовала ее, так же, как чувствовала Сорины эмоции по нити нашей связи.

Я протянула руку и приблизилась к лошади маленькими шажками. По наитию я отправила ей поток успокаивающей энергии, безмолвно пообещав, что не обижу. Поза лошади стала неестественно неподвижной, хотя глаза следили за каждым моим движением.

– Ну, здравствуй. Неприятно признавать, но, кажется, принц был прав. Думаю, мы с тобой – родственные души.

Уши лошади дернулись ко мне, хвост махнул разок, потом замер. Я сделала шаг в ее сторону, потом еще один, пока моя ладонь не оказалась над ее мордой.

– Ты окажешь мне честь, проводив меня сегодня на арену? – спросила я. – Принуждать я тебя не буду. Решай сама.

Я ждала в тишине, не осмеливаясь шевельнуться. Наконец, тихонько фыркнув, лошадь прижала нос к моей ладони, и я широко улыбнулась. Я почесала пушок вокруг ее пасти, другой рукой погладила ей шею. Лошадь радостно заржала в ответ.

К нам приблизился Лютер, а я пошла к лошади сбоку, чтобы сесть в седло, подняла ногу на стремя и втянула воздух, когда руки принца легли мне на бедра, приподняли и помогли усесться. Ладонь Лютера медленно скользнула мне вниз по бедру, и он отпустил меня.

Конюший подвел к нам огромного жеребца с таким же огромным эго, высоко держащего горделивую голову. Лютер легко уселся в седло, что-то шепча и поглаживая его шелковистую черную шерсть.

– А что с другим твоим конем? – спросила я, нахмурившись. – С крупным белым, на котором ты приезжал в сторожку?

Лютер махнул рукой через лужайку:

– С белым? Вон он.

«…белый как снег, с черной отметиной между глаз и высокий, как дом. И с золотой лентой в гриве».

Конь, который несколько месяцев назад на глазах Генри насмерть затоптал смертного мальчишку. Тот самый конь, на котором Лютер впервые привез меня во дворец в качестве королевы.

В затейливо украшенном драгоценными камнями седле сидел Эмонн Корбуа.

– Той ночью у моего коня слетела подкова, – пояснил Лютер. – Я так спешил к тебе, что взял коня Эмонна.

«Он едва остановился, – рассказывал Генри. – Боги, он ругал мальчишку за то, что тот испачкал его красивое, украшенное драгоценностями седло».

Ну конечно, ну конечно, это был не Лютер – это Эмонн хладнокровно убил того мальчишку и ускакал прочь как ни в чем не бывало.

Эмонн, который сейчас был Хранителем Законов.

Эмонн, который сейчас отвечал за судьбы детей-полукровок.

Страх сковал мне сердце, и я схватилась за седло, чтобы не упасть.

– В чем дело? – спросил Лютер, голос которого зазвучал резко. – Что произошло?

Я не сводила глаз с Эмонна, который ухмылялся и хохотал со своими кузенами, не беспокоясь о том, что я могу погибнуть. Когда-то мне казалось, что в нем есть доброта, скрытая под интригами и ложью. Неужели все это время он был чудовищем, а я отказывалась это видеть?

Взгляд Эмонна скользнул по оживленной лужайке и остановился, перехватив мой. Я даже не попыталась скрыть ужас, наверняка исказивший мои черты.

Сначала в его лице отразилось презрение, но я продолжала смотреть на Эмонна, выискивая в безоблачной голубизне его глаз отражение души, и презрение исчезло, сменившись настороженностью, словно он догадался, чем я занимаюсь, и боялся того, что могу найти.

– Что-то не так? – спросил Лютер. – Эмонн как-то?..

– Все в порядке. – Я лихорадочно восстанавливала самообладание. – Лютер, я должна сегодня победить. Я должна.

– Ты победишь, – настойчиво проговорил он.

В его голосе было столько убежденности, что я почти поверила в это сама.

Лютер подтолкнул мою лошадь вперед, в начало процессии:

– Нам пора. Она знает дорогу. – Лютер приложил ладонь к груди и склонил голову. – Ведите нас, Ваше Величество.

Я погнала кобылу к главным воротам, отказываясь встречаться взглядом с Реми и Гэретом, когда проехала мимо них, чтобы оказаться во главе кавалькады. Братья поедут сбоку от меня, за нами Эмонн, за ним – остальные члены Королевского Совета, Лили и Теллер в хвосте.

Лишенного титулов, официально не связанного со мной Лютера следовало отослать в хвост процессии к остальным Корбуа, только я понимала: не стоит. Я могла даже не видеть его, чтобы знать: Лютер всегда будет рядом, и плевать ему на правила.

Он словно услышал мои мысли – его знакомая аура окутала меня и коснулась моей кожи. Вопреки тому, что я ехала почти на верную смерть, на губах у меня появилась улыбка.