Таран, Аликс и Элинор молча шли за мной по дворцу к моим покоям, в главной комнате которых Теллер и Лили играли в карты. Они вскочили на ноги, когда наша четверка влетела за дверь подобно бушующему торнадо.

Элинор ввела их в курс дела, а Таран разразился красочной тирадой о размерах гениталий Эмонна и о том, как именно он поступит с ними после моей коронации.

– Это ничего не меняет, Ваше Величество, – сказала подошедшая ко мне Аликс. – Мы клялись в верности вам, а не Реми.

Я кивнула в знак благодарности:

– Насколько все плохо? Эмонн впрямь может выслать вас обоих из столицы?

– Он может отдать приказы, а мы – отложить отъезд до твоей коронации.

«Если до коронации дойдет», – мрачно подумала я.

– Но Эмонн может снять меня с поста заместителя генерала, – со вздохом проговорила Аликс. – Если такое случится, я могу лишиться возможности приставлять стражей к твоему брату. Они верны Лютеру, но не смогут ослушаться непосредственного приказа, если им велят уйти. Ослушавшиеся приказа сами рискуют быть повешенными.

– Если Эмонн снимет тебя, то кого назначит своим заместителем? Вдруг мы сумеем перетянуть его или ее на свою сторону?

– Элеану, – хором ответили Таран и Аликс.

– Но это же ерунда, – сказала я, нахмурившись. – Эмонн ненавидит Элеану. Он сам мне так говорил.

– Конечно говорил! – изрыгнул Таран, судя по виду, готовый пробить кулаком каменную стену. – Каждое его слово – ложь.

– Эмонн и Элеана очень близки, – пояснила Аликс, поморщившись в знак сочувствия. – Из-за этой дружбы отношения Эмонна и Лютера всегда были натянутыми.

Я замялась, тут же переосмыслив каждый свой разговор с Эмонном.

– Но ведь… на ужине кузенов…

– Эмонн ее пригласил, он тебе не рассказывал? – негромко спросил Таран. – Он и места распределил так, чтобы Лютер сидел рядом с ней. Они вместе добивались того, чтобы вас поссорить.

Аликс кивнула. В ее взгляде было столько жалости, что я густо покраснела, устыдившись собственной наивности. Козни Эмонна казались эгоистичными, но безвредными; мне в голову не приходило, что его ближайшая союзница – женщина, больше всех желающая мне смерти.

Семена сомнения в Лютере, которые он во мне посадил… Моему дрожащему от страха сердцу требовалось оправдание бегства, и я с излишней готовностью воспользовалась для этого ложью Эмонна.

В горле встал комок.

– Если понадобится, мы уйдем в отставку из Королевской Гвардии, – проговорил Таран. – Даже монарх не может заставить Потомка служить против его воли. Самое большее, что может сделать Реми, – изгнать нас из Дома Корбуа.

– Как он только что изгнал меня, – тихо проговорила Элинор, судя по зеленоватому лицу, потрясенная до глубины души.

Лили взяла ее за руку и пожала.

– Это же только на два дня, – с чувством проговорила Аликс. – Какие бы планы они ни строили, два дня мы вытерпеть можем.

Два дня.

У меня застучало в висках.

Теллер повернулся ко мне с мрачным видом:

– Дием, тебя должны короновать. Иначе…

– Я понимаю, – перебила я.

Теллер наклонил голову набок и прищурился. Означало это, что он видит во мне больше, чем мне хотелось показать.

Я повернулась к Аликс и Тарану:

– Где он?

Они переглянулись, прекрасно понимая, кого я имею в виду.

– В Люмнос-Сити, – ответила Аликс после долгой паузы.

– Для чего?

– Для тебя, – отозвался Таран, пронзив меня взглядом. – Чтобы убедить Дома не оспаривать твои права.

Я закрыла глаза, запрещая ногам подгибаться, ведь мир завертелся вокруг меня.

– Дием, если твои права оспорят… – снова начал Теллер, голос которого звучал строго и серьезно.

– Я сказала, что понимаю, – процедила я. – Что будет с Элинор?

– Я велю перенести ее вещи сюда, – проговорила Аликс. – Элинор может остаться в твоих покоях до Оспаривания.

– А если я проиграю Оспаривание, то всё? Элинор изгонят из Дома Корбуа?

Все обменялись тяжелыми взглядами.

– Дием, ты не можешь проиграть, – настойчиво проговорил Теллер. – Не можешь, и точка. Ты должна победить, иначе…

– Знаю! – крикнула я. – Пламя пламенное, Теллер, думаешь, каждую богами проклятую минуту каждого богами проклятого дня я не думаю о том, сколько людей пострадает, если я провалюсь в ситуации, когда провалы – всё, на что я способна?

Теллер вздрогнул и отступил на шаг.

– Дием… – негромко позвала Элинор.

Я потерла виски:

– Простите. Я… я отлучусь на секунду. – Я развернулась и убежала к себе в спальню, захлопнув за собой дверь.

Стиснув зубы, я меряла комнату шагами под аккомпанемент бешено бьющегося сердца.

Осталось два дня.

Два дня.

От недели к неделе бремя у меня на плечах становилось все больше, тяжелее, мучительнее. Поначалу оно придавало мне сил, подгоняло, напоминало обо всех, кому мог помочь мой успех.

Но с каждой неудачей камни превращались в валуны, валуны – в горы, крутые, островерхие, смертельно опасные для восхождения, сам вес которых грозил похоронить меня заживо.

Что случится, если я провалюсь? С Теллером, с Лили, со всеми, кого я пытаюсь защитить? Смертных изгонят из Люмноса? Генри отдаст жизнь, выполняя самоубийственное задание Хранителей? Мои друзья-Корбуа будут навсегда уничтожены за тридцать дней верности мне?

Или они все меня забудут? Может, было бы милосерднее, если бы мое мимолетное правление кануло в небытие? Или же моя жизнь станет поучительной историей, предостережением всем будущим Потомкам об ужасном конце, грозящем тем, кто тоже симпатизирует смертным.

Я хоть что-то хорошее сделала? Или только всё сильно испортила?

В спальне вдруг стало слишком тесно, казалось, стены сдвигаются с каждым испуганным вздохом. Я посмотрела на Сору: гриверна расхаживала по насесту синхронно со мной, а потом краем глаза заметила металлический блеск. На туалетном столике лежали подарки гостей бала, в самом центре – маленький золотой диск.

Я подошла к столику и взяла компас из Мероса. Красная стрелка кружилась под стеклянным куполом, разыскивая то, что больше всего желало мое сердце. Я ждала-ждала-ждала ответ, но стрелка продолжала свой бесконечный поиск, дико вращаясь без остановки.

Потому что… чего я хотела?

Я Оспаривание-то пережить хотела? Если корона сейчас казалась слишком тяжелой, насколько хуже будет, когда я смогу носить ее по-настоящему?

Или мне хотелось сбежать? Я могла бы взять Теллера, сесть на Сору и исчезнуть в каком-нибудь отдаленном уголке Эмариона. Такой выход казался трусливым, зато по крайней мере жизнь моего брата была бы в безопасности, чего, будучи королевой, я гарантировать никогда не смогла бы.

А как насчет моего сердца? Я гналась за одним мужчиной, убегала от другого, мучилась из-за обещаний и секретов, ожиданий и привязанностей. Я знала, что пугает меня, что волнует; что вселяет страх, что – надежду; но на один вопрос я так и не ответила: чего я хочу?

Компас у меня на ладони дернулся, стрелка резко остановилась. Ноги сами понесли меня за красной линией компаса – через комнату к Сориному насесту и к краю дворцовой стены. Неведомый объект моих желаний явно был не здесь.

Забежав обратно в покои, я накинула плащ из Монтиоса, чтобы защититься от пронизывающего ветра, и вернулась к Соре. Золотые глаза гриверны глянули на компас, потом посмотрели вдаль, и оперенные крылья расправились.

Я перекинула ногу через Сорину спину, и мы взмыли в небо. Я поморщилась, понимая, что Таран разозлится на меня за побег из дворца, но внутреннее чутье подсказывало: за стрелкой компаса мне нужно следовать одной.

Неведомая магия позволяла компасу четко видеть мои чувства, и Сора ее явно ощущала, ведь при всех ее наклонах и поворотах направление стрелки не менялось. Через несколько мгновений сверкающий дворец остался позади, а впереди замаячила тусклая серая грязь Смертного Города. При виде нее у меня сердце замерло.

«Генри, – догадалась я. – Компас ведет меня к Генри».

Неожиданно проснулась паника – пришлось бороться с соблазном развернуться и лететь обратно. С Генри я не разговаривала с тех пор, как они с Вэнсом сбежали от меня две недели назад.

Сначала я радовалась тому, что появилось время сосредоточиться на делах во дворце, но по мере приближения Оспаривания тишина между нами становилась все более… громкой.

Сора подлетела к Смертному Городу, и я затаила дыхание. Что я скажу? Какую правду Генри увидит в моих глазах, если внимательно присмотрится?

Но вот мы оказались над центром Смертного Города, где стоял дом Генри, и Сора повернула к побережью.

Вдали показались темные очертания Кёриля, зеленого острова в центре Святого моря. Об острове я мало что знала помимо того, что он закрыт для всех, кроме монархов, но, глядя на него, вдруг почувствовала порыв – услышала проникновенное пение сирен, зовущих переправиться через сверкающие лазурные волны и ступить на мшистые берега Кёриля.

«Иди сюда, Дочь Забытого!»

Я громко охнула. Голос я не слышала со дня гибели отца и никогда прежде не слышала, чтобы он куда-то меня звал. Неделю за неделей я ждала, что он зазвучит, даже молила его об этом. Казалось, голос бросил меня – до этого самого момента.

Прежде чем я успела усомниться в странном зове или поддаться ему, Сора снова изменила направление полета и пошла на снижение. Едва ее лапы коснулись земли и движение остановилось, я поняла, где мы.

Передо мной был большой почерневший участок – место, где когда-то стоял дом моих родителей.

– Не понимаю, – пробормотала я, слезая с гриверны. – Здесь же никого нет.

Мои внутренности скрутило в узел. Я посмотрела на компас, лежащий у меня на ладони. Его алая стрелка дрожала и показывала на темный кратер, оставленный взрывом моей энергии. Когда я подошла к краю, два неожиданных открытия заставили меня замереть.

Во-первых, изменилась земля, на которой некогда стоял наш дом. На похоронах края кратера были облеплены твердым слоем блестящего оникса, но сейчас странные камни исчезли все до одного, обнажив торфянистую почву.

Во-вторых, в траву сразу за краем кратера вонзили меч, инкрустированный драгоценностями, эфес которого я узнала бы из тысячи. Меч Лютера – меч Корбуа.

Я обвела золоченый эфес пальцем. Без этого меча я никогда Лютера не видела. Обнаружить его брошенным здесь, после того как Лютер поднял его на отца, чтобы защитить меня…

Страшные, пугающие варианты развития событий заполнили мне мысли – вот только на клинке не было ни крови, ни следов недавнего использования. А учитывая то, как ревностно Реми относился к фамильным реликвиям, я сомневалась, что он оставил бы меч здесь даже в качестве предостережения.

Необъяснимое внутреннее чутье подсказывало, что Лютер оставил здесь меч по собственной воле. Я только не могла понять почему.

Я снова посмотрела на компас, стрелка которого по-прежнему дрожала с такой силой, что я испугалась, как бы не треснуло стекло. Показывала она на деревья за обугленной землей.

Я осторожно перешагнула через край глубокого кратера и зашагала к его центру, щурясь в тусклом свете.

У меня екнуло сердце. Вдруг компас привел меня к чему-то изобличающему убийцу моего отца? Мой стихийный пожар уничтожил место преступления вместе со всеми уликами. Несколько вечеров я бродила по участку, разыскивая хоть малейший намек на личность убийцы. Тот, кто это сделал, умело замел следы.

А я невольно ему помогла.

Но если я что-то упустила… Месть, безусловно, занимала одно из первых мест в списке того, чего жаждало мое сердце.

Я прибавила шаг, радостное волнение нарастало во мне вместе с дурным предчувствием. Я пересекла центр кратера, и компас у меня в руке стал горячим. Когда я снова на него взглянула, красная стрелка исчезла, а лимб ослепительно сиял.

Я внимательно оглядела гарь, потом участок вокруг нее. Что могло здесь находиться из того, чего мне больше всего хотелось?

А потом догадка осенила меня. И сломала.

Мой отец.

Моя семья, четверо Беллаторов вместе.

Мой дом, безопасный, полный радости пузырек моего детства.

Именно то, чего мне больше всего хотелось, вернуть я себе не могла. Никогда в жизни.

Плотина прорвалась, неделями сдерживаемая боль обрушилась на мое тело. Все разочарования, которые я старательно осаживала и сдерживала; жизнь и любовь, которые я навсегда потеряла, – все это вырвалось из моей души со страшным рыданием.

Я рухнула на землю так тяжело, словно бремя, которое я несла, обрело физическую форму. Я оплакивала себя, всех, кого я потеряла, но особенно я оплакивала тех, кто пострадал или вот-вот пострадает из-за моего провала.

Я оплакивала своих родных и своих друзей-Корбуа, чьи жизни я подвергла опасности. Я оплакивала детей-полукровок, потерявших своего спасителя, потому что он был мне верен. Я оплакивала семьи смертных, которые разрушатся, когда Двадцать Домов добьются своего.

Я оплакивала каждого, кто молился, чтобы лучик надежды озарил его унылую, тяжелую жизнь, но утонул в вечном мраке.

Я плакала, пока садящееся солнце и восходящая луна не проплыли по небу словно парусники, а когда слезы иссякли, судорожно вдохнула и поднялась на колени.

– Прости, отец, – проговорила я дрожащим, срывающимся голосом. – Я посмотрела на землю и вздрогнула, вспоминая холодную неподвижность тела Андрея, когда судорожно его обнимала. – Боюсь, у меня не хватит сил победить на Оспаривании. Все рассчитывают на меня, а я подведу их так же, как тебя. – Подавшись вперед, я зарылась пальцами в сырую почву, мечтая закопаться в нее поглубже и проспать тысячу лет. – Тьма надвигается, – шепнула я, – а у меня нет сил искать свет.

– Тогда создай его сама.

Голос заставил меня выпрямиться. Обернувшись, я увидела брата, стоявшего у меня за спиной, убрав руки в карманы. С другой стороны поляны нас караулили Аликс и Таран с перекошенным от злости лицом, остановившиеся у самой опушки.

– Вся вычурная магия Потомков в твоем распоряжении, – проговорил Теллер. – Может, пора прекратить поиски света и создать его самой?

Я грустно покачала головой:

– Я не умею. При каждой моей попытке становится только хуже.

– Тогда продолжай пробовать. Прекрати себя жалеть, соберись и попробуй снова. Не останавливайся, пока не поймешь, что к чему. Именно так действовала бы Дием Беллатор, которую я знаю.

Теллер сел рядом со мной, опершись на руки, и мы стали вместе смотреть на место, где стоял дом наших родителей, на пепелище всего, что мы когда-то любили. Я почти слышала отзвуки нашего смеха, с которым мы убирались и готовили, играли и тренировались, – они и дразнили меня, и утешали.

– Поверить не могу, что его больше нет, – сказал Теллер. – Он столько битв прошел, столько всего перенес… Мне всегда казалось, он найдет способ избежать смерти.

Я кивнула, слишком измученная, чтобы подобрать слова.

– Думаешь, он нас видит? – спросил Теллер. – Думаешь, он смотрит на нас оттуда, где сейчас находится?

Я низко опустила голову:

– Надеюсь, что нет.

Теллер тяжело вздохнул, придвинулся ко мне и притянул к себе:

– Ди, ты перестала бороться. Ты сдалась.

Я попыталась вырваться, но Теллер держал меня крепко.

– Как ты можешь так говорить? – огрызнулась я. – Последние недели я только и делаю, что борюсь.

– Кулаками ты точно машешь, куда бы ни шла, но не борешься. Ты делаешь вид, что борешься, тянешь время, выжидая, пока кто-нибудь не нанесет смертельный удар. Ты потеряла дух, который… делает тебя тобой. – Теллер обнял меня еще крепче и сжимал плечо, пока я не заглянула ему в глаза. – В чем заключался самый важный урок отца? О чем он напоминал нам во время каждой тренировки? – настойчиво спрашивал Теллер.

– Главное – выжить, – прохрипела я.

Теллер кивнул, повторяя наставления нашего отца:

– Главное – выжить. Любой ценой, во что бы то ни стало. Сначала выживи…

– …потом думай о последствиях, – договорила я.

Я посмотрела вперед на опаленную землю, вспоминая наш с отцом последний спарринг и слова, с которыми он меня оставил: «Моя дорогая Дием, я не могу сказать тебе, что делать с твоей жизнью. Но, что бы ты ни выбрала, будь умницей. И самое главное – выживи. Твоя жизнь слишком драгоценна, чтобы бездарно ее потерять».

– Мне страшно, Теллер, – призналась я, и мой голос зазвучал чуть сильнее оттого, что наконец прозвучала правда. – Пламя пламенное, мне так страшно!

– Мне тоже страшно. При мысли, что потеряю тебя… – У Теллера задрожал голос, и я прижалась к его плечу.

– Думаешь, отец чувствовал что-то подобное перед битвами? – спросила я. – Думаешь, он когда-нибудь убегал и рыдал в большой насыпи?

Теллер ухмыльнулся:

– Он и кое-что похуже делал. На похоронах один из его приятелей рассказал мне, что перед самой первой битвой отцу было так худо, что его стошнило прямо на новенькую форму. Сослуживцы заставили его кататься по земле, чтобы перебить запах.

Настоящий смех сорвался у меня с губ, застав врасплох.

– Расскажи он такое мне, я неделями бы его дразнила.

– Наверное, поэтому он тебе и не рассказывал. – Улыбка Теллера смягчилась, выражение лица стало задумчивым. – Я однажды спросил отца, которую из битв он считает наиболее сложной. Он ответил, что первую, в которой участвовал как командир, потому что тогда все погибшие на поле боя были на его совести. Каждую смерть он ощущал бременем на своих плечах.

– Вот и мне так кажется. Я не смерти боюсь, а всего остального. На меня столько людей рассчитывает. Я боюсь их подвести.

– Тогда борись.

Я безропотно кивнула:

– Я попробую.

– Нет. – Теллер прижал ладонь мне к затылку, заставив повернуться лицом к нему. – Борись, Ди! Борись с огоньком, который, я знаю, горит у тебя внутри. Борись так, будто тебя злит уже то, что твои права осмелились оспорить. – Теллер коснулся лбом моего. – Борись, как гребаная Беллатор!

Где-то во мраке вспыхнул огонек.

– У меня на глазах ты спарринговалась с мужчинами втрое крупнее тебя и на десятки лет опытнее. Ты в одиночку сражалась с целыми ватагами. Не знаю никого страшнее Лютера, а ты отбивалась от него, как от назойливой мухи.

Между всхлипами вырвался еще один смешок.

– Похоже, у меня привычка ввязываться в драки, где я в подавляющем меньшинстве.

– Привычка?! – фыркнул Теллер. – Да ты практически выживаешь за счет этого.

Я игриво ткнула его в бок, хотя моя улыбка дрогнула.

– Вдруг на этот раз я перегнула палку?

Теллер задумчиво нахмурился:

– Ты сделала это по правильным причинам?

Я подумала обо всех тех, кого пыталась защитить, и огонек у меня в сердце разгорелся чуть ярче.

– Да.

– Твои противники заслужили перегиб палки?

– Да, боги, да!

– Тогда прекрати в себе сомневаться. Я знаю, что ты справишься. Мы все это знаем. Ты королева, и, самое главное, ты дочь Андрея Беллатора – вот и сражайся как подобает.

Я закрыла глаза и позволила словам брата проникнуть мне в душу. Словно ветерок подул на тлеющие угли – дух внутри меня вспыхнул и разгорелся. Я позволила ему пылать, выжигая сомнения, страх, чувство вины. Полностью мне от них никогда не избавиться, но я могла не позволить им управлять мной. Я могла отдать борьбе себя всю и молиться, чтобы этого хватило.

А если бы не хватило, я могла бы, по крайней мере, лечь в могилу, зная, что сделала максимум.

Потому что в нашем жестоком и несправедливом мире, где невинные умирают каждый день, а власть имущие смотрят на это сквозь пальцы и прячутся за комфортом своих привилегий, лучше что-то делать и терпеть неудачу, чем не делать ничего вообще.

Поэтому я буду пытаться. Я буду сражаться.

И, мерзни Клан в аду, я покажу этому королевству, что значит связываться с одной из Беллаторов.

Я наклонилась, зачерпнула пригоршню земли и набила ею сумочку на поясе. Домой я, может, больше не вернусь, так почему бы не взять дом с собой? Если носить у сердца любовь, отцовские наставления и все, что олицетворяет мой дом, ничто у меня его не отнимет.

– Ты точно готов к королеве Дием? – подначила я. – Сдается мне, мои враги не только в Двадцати Домах Люмноса.

Теллер отреагировал в лучших традициях младших братьев – закатил глаза и громко фыркнул.

– Нужно же кому-то сдерживать твое эго? Почему бы не мне этим заняться?

Я улыбнулась и протянула ему руку:

– Готов?

– Готов, Ваше Величество! – Теллер ухмыльнулся, когда наши ладони соприкоснулись с угрожающим хлопком. – Давай сразимся.

* * *

Я стояла на насесте за своей спальней и смотрела на серебро лунного света в первых заморозках этой зимы, покрывающего придворцовую территорию мерцающим пологом.

Рядом со мной сидела Сора. Обвив оперенным крылом, она прижимала меня к себе, а я чесала кожистую часть ее подбородка. Глаза у гриверны закрылись, из горла вылетало радостное урчание. Благодаря нашей эмоциональной связи последние недели никто не страдал от моего мрачного настроения больше, чем Сора, а теперь, когда я наконец его стряхнула, никто не испытывал большего облегчения.

Я смотрела на карниз: на подушечке из розового атласа лежал золотой шарик. Вот уже час я пыталась набраться смелости задать вопрос, терзавший меня неделями. Ответ на него я страшно хотела узнать и так же страшно боялась получить.

Сора схватила клювом уголок подушки, отчего золотой шарик слетел с нее и покатился по балюстраде. Я подалась вперед, чтобы схватить его, пока он не скатился с карниза, но когда собралась положить шарик на место, гриверна отдернула подушечку туда, где мне не достать.

– Сора! – возмутилась я.

В ответ гриверна фыркнула, не выпуская подушку из зубов. Я потянулась, чтобы отнять подушку, но гриверна умыкнула ее и швырнула в другой конец балкона.

– Полночь на дворе, я с тобой в «Принеси мяч» играть не буду. Погоди… это ты пытаешься поиграть в «Принеси мяч» со мной?

Гриверна выпустила из ноздрей клуб дыма, что прозвучало до жуткого похоже на смешок. Не успела я принести подушку, как хорошо обученная командам собака, Сора наклонила голову и клювом подтолкнула мне руку.

Я раскрыла ладонь и хмуро уставилась на шарик:

– Думаешь, стоит спросить?

В ответ янтарные глаза медленно моргнули.

– А если он скажет «нет»? – поинтересовалась я слабым голосом.

На это Сора не ответила, но сочувственная пульсация, которую я почувствовала по нити нашей связи, сказала все, что мне следовало знать. Что гриверна будет рядом со мной, каким бы ни был ответ.

Я шумно выдохнула и закрыла глаза. Как в ночь Бала Интронизации, странная вещица ощущалась пугающе живой, горячей и пульсирующей энергией. Сила, таящаяся у меня под кожей, зашевелилась, словно магия внутри шара шептала секрет неведомой магии внутри меня.

– Шар Ответов, вот мой первый вопрос. – Я замялась и проглотила вставший в горле комок. – Моя мать жива?

Ладонь зачесалась, а грубые насечки на поверхности шара зашевелились. Замысловатые узоры двигались и сплетались в символы, которые я не узнавала, потом в слова языка, которым я не владела, пока на гладкой золотой поверхности шара не проступили две четкие буквы: «ДА».

Радостный всхлип сорвался у меня с губ, за ним – неудержимый смех, в котором звучали облегчение и надежда.

Мама жива! Моя мама была жива!

Я прижала шар к груди, улыбаясь, смеясь, рыдая слезами счастья. После стольких дней, после всей этой неопределенности Орели Беллатор была жива.

И мы с ней могли снова встретиться.

Мне нужно было только пережить Оспаривание. Потом, через несколько недель, Лютер к ней отправится. Я заставлю его взять меня с собой, может, вместе с Теллером. Мы разыщем ее, вернем домой, снова оплачем гибель отца, но, по крайней мере, сделаем это вместе.

Я обвила руками чешуйчатую шею Соры и крепко обняла ее, снова заставив заворковать от удовольствия. Хотелось забежать в покои и сделать то же самое с Теллером, но он крепко спал, и, разбудив его, я спровоцировала бы разговоры о нашей матери и о Лютере, куда откровеннее тех, чем следовало бы заводить сейчас.

Впрочем, скоро и до них дойдет время. Я лицемерила, храня секреты, чтобы защитить брата, хотя очень злилась, когда так же поступали по отношению ко мне. Теллер заслужил правду, и он ее узнает от меня или в худшем случае от Лютера.

Я снова радостно вздохнула, поцеловала Сору в клюв и повернулась к своей спальне. Когда проходила через арку, ведущую ко мне в покои, появилась неожиданная мысль.

Остановившись, я подняла золотой шар к глазам: на его поверхности сверкали блики лунного света.

– Шар Ответов, – медленно позвала я, – вот мой второй вопрос. Мужчина, который меня зачал… мой родной отец… он еще жив?

Насечки снова пришли в движение, быстро и небрежно изображая всевозможные древние символы. На этот раз ответ занял больше времени, словно глубже залегал в пластах бесконечных и невероятных знаний шара.

Потом, как и прежде, на поверхности проступили буквы. У меня перестало биться сердце.

«ДА».