Взрывы смеха огласили небо, мимо пронеслось размытое пятно золотистой шерсти и черной чешуи.

– Сора, если они пострадают, твоя шкура станет красивым ковриком на полу библиотеки.

Гриверна весело фыркнула, явно не испугавшись моих угроз, и принялась вращаться вокруг своей оси параллельно земле. Потоки воздуха от взмахов ее крыльев разметали мне волосы и принесли эхо хихиканья Лили и Теллера.

Элинор вскрикнула и бросилась ловить разлетающиеся пледы. В попытке подбодрить меня она распорядилась подать ягоды, пирожные и сладкое вино на травянистый холм в дворцовом саду. Зима полностью вступила в свои права, и для уютного пикника стало слишком прохладно, но мы жались друг к другу под теплым плащом-накидкой, подаренным на балу гостями из Монтиоса. Элинор даже музыкантов пригласила, и они играли в саду. Вряд ли совпадением было то, что в репертуаре у них нашлись только бравурные песенки.

С похорон отца прошло почти две недели, Период Оспаривания заканчивался. Настроение у меня не улучшалось – каждое утро я просыпалась более ожесточенной, онемевшей, замкнувшейся в себе, чем прежде. Но Элинор так старалась, ее доброе сердце так явно болело за меня, что я заставила себя как минимум притвориться.

Лили и Теллер присоединились к нам, до отвала наелись сладостей, потом стали упрашивать меня разрешить покататься на Соре. Впервые со дня гибели отца я увидела на лице братишки радость, поэтому подавила стремление к излишней опеке и согласилась.

На Теллера обрушилась основная тяжесть стараний Лютера искупить вину, и теперь всюду его сопровождала небольшая армия стражей. С одной стороны, это делало его самым защищенным человеком в королевстве, если не на континенте, а с другой, проводить время наедине с Лили стало почти невозможно.

К несчастью для Теллера, его адресованные мне просьбы убедить Лютера расслабиться остались без ответа. Слишком благодарна была я за безопасность брата, слишком несклонна беседовать с Лютером без крайней необходимости.

Но сегодня Теллер и Лили ненадолго избавились от внимания стражей, и Сора дарила им лучший полет в жизни. При каждом смертельно опасном маневре Соры у меня подскакивал пульс, но от смеха братишки понемногу таял ледник, образовавшийся на моем сердце.

– Домо-приемы проходят хорошо, – бодро проговорила Элинор. – Тебе как минимум неделю не пришлось выступать с речью на тему «Я буду вам доброй справедливой королевой, хотите вы этого или нет».

У меня вырвался пустой смешок.

– В Домо-приемах дело или в том, что мелкие Дома боятся Реми больше, чем меня?

Вместо ответа Элинор уставилась на кувыркающуюся в воздухе гриверну, но по ее плотно сжатым губам я поняла, что попала в точку.

– По крайней мере, мы почти закончили. – Я сложила руки за головой и закрыла глаза, чувствуя, как солнце и ветер поочередно греют и охлаждают мне лицо. – Каких-то четыре дня, и все закончится.

– Пять дней, – поправила Элинор. – Четыре дня до Оспаривания, но не забывай про Обряд Коронации.

Я прикусила язык. Я ничего не забыла и не оговорилась.

– Как твои тренировки? – спросила Элинор. – Надеюсь, те трое не слишком строги к тебе.

Я стиснула зубы:

– Не надо прикидываться, что ты не знаешь. Таран наверняка говорил тебе, что я по-прежнему не могу использовать свою магию.

– Мы с Тараном это не обсуждаем, – проговорила Элинор, оправдываясь.

Я приоткрыла один глаз. Элинор приподнялась на локтях и хмуро смотрела на меня.

– Если и обсуждаете, ничего страшного.

– Но мы не обсуждаем, – настаивала она. – Наши с тобой разговоры остаются между нами. А Лютер, Таран и Аликс заключили обременительный договор никому не рассказывать о твоих тренировках.

Я разинула рот и захлопала глазами, онемев оттого, что ради сохранения моей тайны Потомки поставили на кон свою магическую силу.

– Ты по-прежнему нам не доверяешь? – спросила Элинор. – Мы не кривили душой, когда клялись служить тебе верой и правдой.

Обида, проступившая в лице Элинор, обострила чувство вины, в последнее время меня не отпускавшее.

– Я доверяю вам, просто… – Я поморщилась, понимая, что честна не до конца. – Вы четверо – семья, а я, как бы добры вы ко мне ни были, никогда по-настоящему вашей семьей не буду.

Элинор долго смотрела на меня, задумчиво нахмурив лоб:

– Я рассказывала тебе о своих родителях?

Я покачала головой, и Элинор откинулась на пледы, устраиваясь рядом со мной.

– Они оба были очень могущественными, детей не хотели, но, по словам Гэрета и Реми, долг перед Домом обязывал их передать кому-то свою несметную магическую силу. В Доме Корбуа если вам велят жениться и завести детей, вы повинуетесь.

– Но ведь Ультер, самый могущественный из Корбуа, детей не завел, – напомнила я.

– Даже у королей не все получается. Крайне редко, но такое все же происходит. У моих родителей титулов не было, вот они и договорились с Реми – произвели на свет меня в обмен на высокий пост в армии.

– У тебя это звучит так меркантильно, – заметила я, наморщив нос.

– Это и получилось меркантильно. Как только я родилась, мать с отцом отдали меня Гэрету и Реми и отправились в Фортос. Пару раз они меня навещали, но, едва проснулась моя магическая сила и стало ясно, что их могущества у меня нет, визиты прекратились.

– Родители бросили тебя? Из-за твоей магии?

Элинор прижалась головой к моему плечу:

– Дома Потомков не похожи на смертные семьи. Если ты не прямой наследник глав Дома, как Лютер или Таран, или если не обладаешь большой магической силой, как Аликс, то становишься одним из многих кузенов. Ты живешь, питаешься, учишься вместе со всеми. Кое-кто сохраняет близкие отношения с родителями, братьями и сестрами, но встречается такое нечасто.

Я представила, каково так расти – вроде бы среди близких, но без по-настоящему родных, – и мне стало больно за Элинор. Я никогда не думала, что отношение Потомков к своим полусмертным отпрыскам как к расходному материалу распространяется и на их законнорожденных детей.

– Я рассказала тебе это не для того, чтобы надавить на жалость, – заявила Элинор. – Лютер и Таран присматривали за мной, я росла в роскоши, за которую многие готовы убить. Я лишь хочу объяснить, что близкие отношения, как у вас с Теллером… У Потомков не так. Мы защищаем друг друга, потому что это делает сильным Дом, а без Дома мы ничто. Но семья в привычном тебе понимании, объединенная верностью и безграничной любовью, – такие узы мы создаем по собственному выбору, а не по кровному родству. – Элинор взяла меня за руку и прижала наши ладони к своей груди. – Ты поверила в меня, как никто другой. Ты член моей семьи не меньше, чем любой Корбуа.

В сердце у меня что-то щелкнуло – не то ключ в замке повернулся, не то дверь со скрипом приоткрылась. Я села на пледах, вытащила кинжал из небольшого арсенала, который привыкла носить с собой, и сделала неглубокий надрез поперек своей ладони. Когда я потянулась за рукой Элинор, в ее глазах заблестело понимание. Она села прямо и кивнула мне, а я с максимальной осторожностью провела лезвием по ее идеальной, без следа мозолей коже.

На ладонях у нас проступили алые бусинки. Я прижала ладонь Элинор к своей и переплетала нам пальцы, пока наши руки полностью не обхватили одна другую.

– Теперь у меня в венах кровь Корбуа, а у тебя – кровь Беллаторов. Будем же семьей, во всех смыслах этого слова.

Элинор не опускала высоко поднятую голову, хотя губы у нее дрожали.

– Будем семьей, – согласилась она.

– Ты мне сестра, Элинор, отныне и до конца моих дней. – Я посмотрела на наши переплетенные пальцы и печально улыбнулась. – Как бы мало тех дней ни осталось.

* * *

В последнее время самой сложной частью Домо-приемов стало бодрствование.

Дома мельчали и размером, и важностью, и теперь приемы в меньшей степени касались сделок и угроз, а в большей – выуживания привилегий. Мелким Домам было не так выгодно устраивать мне Оспаривание. Если кто и осмеливался рискнуть, любые политические бонусы, которые они могли получить, были уже затребованы более влиятельными Домами. Для мелких Домов Период Оспаривания был скорее шансом улучшить положение, создавая новые союзы.

В итоге в последние несколько Домо-приемов меня обхаживали, как новорожденную. Гости восторгались моей красотой, пели дифирамбы о моем уверенном поведении на балу, заваливали меня безделушками, шелками, предметами искусства. В Люмносе жили знаменитые на весь Эмарион художники, мастера, ремесленники, и теперь я могла выбирать из лучших умельцев королевства.

Сегодня мое расположение завоевывалось жемчугами и изумрудами. Дом Бирнум специализировался на драгоценностях, и в зал собраний принесли коллекцию воистину ослепительной красоты. Главы Дома, зеленоволосые близнецы, по очереди трещали о том, какой прекрасной королевой я наверняка стану, и об «особом совместном будущем» наших двух Домов.

В другой ситуации я радовалась бы роскоши, о которой когда-то и мечтать не могла, или смешила бы Теллера до слез, рассказывая, как меня хвалят за грацию и элегантность.

Вместо этого каждый комплимент имел противоположный эффект. Каждый становился подношением ложному идолу, подтверждением моей ничтожности, комком земли, глубже закапывающим меня в самовырытую могилу.

Невозможно было не представлять на моем месте Лютера. Он четко понимал бы, как нужно отвечать и как вести себя; как смиренно принимать лесть и как с легкостью отвечать на угрозы. У него имелись правильное происхождение, правильное воспитание, правильные манеры и даже правильный цвет глаз. Для него Период Оспаривания стал бы простой формальностью – исполнением давнего обещания.

Лютер стал бы королем, которого хотят Потомки. Королем, который нужен королевству.

Возможно, через несколько дней он им станет.

Я села поудобнее и украдкой обернулась, не удивившись его пристальному взгляду, устремленному на меня.

Лютер прикрывал мне тылы. Ждал моей команды.

В эти дни мне претило на него смотреть. Претило находиться в его присутствии, под его постоянным наблюдением. Претило, что Лютер больше не подначивает меня и не осаживает на свой тихий, умный лад. Претила боль, которую я видела, каждый раз перехватывая его взгляд. Претило, что в глубине души мне хотелось его простить. А еще сильнее, что вопреки душевным страданиям мне хотелось его утешить и вернуть ему на лицо улыбку, которой я когда-то дорожила.

Мне претило то, что я по нему скучала. Что истосковалась по его сарказму. Что больше не провоцировала Лютера на разговоры, в которых была половина спора, половина флирта. Что у Лютера теперь не было причины класть ладонь мне на спину, а у меня – повода брать его под руку и льнуть к нему, наслаждаясь теплом и безопасностью.

Претило, что ночами, когда одна лежала в постели, испуганная и тоскующая по крепким объятиям, которые дали бы мне силу со всем справиться, я представляла не ласковые медово-карие глаза, а задумчивые серо-синие.

Глаза, в которые, как я вдруг поняла, я смотрела слишком долго, чтобы счесть мой интерес невинным. Глаза, которые сейчас взирали на меня из-под вопросительно поднятых бровей.

– Ваше Величество?

– А? – Я отвернулась от Лютера и резко выпрямила спину. – Что? То есть я… – Пришлось откашляться и показать на гору драгоценностей на соседнем столике. – Прошу прощения, я… ну… отвлеклась на те чудесные изумруды. Они такие… красивые и такие… такие зеленые.

Близнецы отреагировали синхронно – две сияющие улыбки растянулись до двух пар сияющих глаз.

– Мы очень рады, что они вам нравятся! – заурчал Рикс. – Мы позаботимся о том, чтобы после свадьбы Ваше Величество везде ходила усыпанная драгоценностями.

– После свадьбы? – Я нахмурилась. – После какой свадьбы?

– Свадьбы нашего сына, разумеется, – ответила Рэвин.

Я порадовалась, что благодаря предостережению Элинор сдержалась и на лице у меня не отразилось отвращение, сейчас скручивавшее мне желудок. Элинор заранее объяснила, что Рикс и Рэвин – предназначенцы друг друга. Общих отпрысков у них не имелось – хвала богам! – но у Рэвин были дети, зачатые другим Потомком, и Рикс их усыновил.

– Ждем не дождемся счастливого дня, когда наши семьи породнятся, – проворковал Рикс.

– На ком вы надеетесь женить сына? – медленно спросила я. – Если хотите купить мое согласие…

Реми поднялся и шагнул вперед, вытянув руку:

– Это частный вопрос, не стоит обсуждать…

Близнецы залились пугающе одинаковым смехом.

– Ваше Величество, мы никогда не подумали бы о таком, – хихикала Рэвин. – Невестой, разумеется, будете не вы. Хотя мы рассчитываем на ваше присутствие. В конце концов, это часть договоренности.

– Эта тема впрямь не для Домо-приема, – снова начал Реми.

– Какой договоренности? – настойчиво спросила я. – На ком женится ваш сын?

– На принцессе, – ответила Рэвин. – Наш дорогой Родерик помолвлен с вашей Лилиан. Они поженятся сразу после Нового года.

Я снова повернулась к Лютеру, но в кои-то веки его взгляд был устремлен не на меня. Лютер смотрел на отца с гневом, который мог сровнять с землей королевство. Темная аура его силы трепетала у меня на коже, поднимая дыбом волоски на руках.

Мой взгляд метался между Реми и близнецами.

– А Лили знает, что она помолвлена? – резко спросила я.

Реми не ответил, но в его устремленном на меня взгляде читался недвусмысленный приказ не вмешиваться.

Но я видела, какой беззаботной Лили была тем утром, как льнула она к Теллеру, как визжала от восторга, катаясь с ним на гриверне. Не так ведут себя девушки, знающие, что их продали, как имущество.

– Лили выйдет только за того, кого выберет сама, – заявила я. – Если Родерик хочет на ней жениться, пусть ухаживает за ней и сделает предложение, а Лили решит.

Улыбки близнецов синхронно померкли, а взгляды устремились к Реми.

– Регент, у нас была договоренность, – напомнил Рикс.

– Лилиан поступит так, как лучше для ее семьи, – успокоил его Реми. – Она согласится на любую помолвку, которую я для нее устрою.

– Ублюдок! – прорычал Лютер.

– Ничего она не согласится, – возразила я. – Лили – член моей семьи, я родных не продаю.

Лютер выступил вперед и встал рядом со мной, источая жар и своим внушительным телом, и клокочущим гневом.

Близнецы обменялись долгими безмолвными взглядами, потом Рикс повернулся и оценивающе посмотрел на меня:

– В ваших интересах соблюсти соглашение, Ваше Величество. Родерик – один из могущественнейших Потомков королевства.

– Это угроза? – спросила я, прищурившись.

Рэвин охнула, пожалуй, слишком громко и слишком мелодраматично:

– Ваше Величество, мы не осмелились бы угрожать королеве. Но наш мальчик такой темпераментный и в таком восторге от предстоящей свадьбы! Если расторгнуть помолвку сейчас…

– Он может решиться на что-то безрассудное, – договорил за нее Рикс.

– Попробую угадать… На что-то вроде Оспаривания?

Рикс небрежно пожал плечами, словно только что не угрожал моей жизни – и жизни собственного сына.

– Ничего подобного не понадобится, – вмешался Реми, снова встав между мной и близнецами. – Лилиан исполнит свой долг.

– Замужество не ее долг, – резко возразила я.

– Может, вам двоим стоит обсудить это без посторонних? – предложила Рэвин, бодро улыбаясь, взяла брата-предназначенца под руку и прижалась к нему. – Рады с вами познакомиться, Ваше Величество. В наших жемчугах на свадьбе вы будете совершенно обворожительны.

Реми не дал мне огрызнуться, бросив на брата взгляд, полный безмолвного предупреждения. Гэрет тотчас потащил Эмонна провожать Бирнумов. Реми дождался, пока коридор опустеет, захлопнул дверь и с шипением повернулся ко мне.

– Вы впрямь полны решимости устроить себе Оспаривание? – прорычал он. – Это дело не касалось вас совершенно.

– Равно как и вас. Лили выйдет за того, за кого пожелает, когда пожелает, и точно не по вашему принуждению.

– Принуждать не понадобится. Лилиан – умная и воспитанная девушка. Она знает свое место.

– Свое место? – хором повторили мы с Лютером.

– Я глава Дома Корбуа, – напомнил Реми, – я и решу…

– Вы глава Дома Корбуа? – переспросила я, скрестив руки на груди и склонив голову набок. – Вы не самый старший ни по возрасту, ни по званию. Вы не самый могущественный. – Я окинула его медленным, равнодушным взглядом.

Терпение Реми наконец лопнуло. Его сдержанность растаяла, сменившись хищнической яростью, такой же, как у его сына.

– Думаешь, что можешь украсть у меня Дом?! – загремел Реми. – Ты была невежественной пустышкой из болотной лачуги. Не позволь я тебе считаться членом моего Дома, ты была бы уже мертва.

Лютер собрался вмешаться, но я остановила его, рассмеявшись:

– Да вы умоляли меня присоединиться к Дому Корбуа! Я пришла во дворец грязная и промокшая, а вы чуть ли не в ногах у меня ползали. Вы так отчаянно цеплялись за крохи значимости, что выдали мне свой Дом с потрохами. – Я многозначительно посмотрела на Реми. – Может, сейчас вы усвоите, что нельзя продавать родных ради власти.

Он с рыком бросился ко мне. А дальше случилось молниеносное светопреставление. Толкнув меня в объятия Тарана, Лютер вынул из ножен меч с инкрустированным драгоценными камнями эфесом, который обычно носил за спиной. Магическая сила сочилась у него из ладоней, окутывая клинок мягким сиянием.

Меч в руках у Лютера я видела только однажды – вечером, когда он появился на пороге охотничьей сторожки, решив, что покойного короля убила я. Тогда я дразнила его из-за «кичливой железки», но, судя по тому, как притихли члены Совета, а взгляд выпученных глаз Реми приклеился к золоченому эфесу, меч был куда важнее, чем думалось мне.

– Ты смеешь поднимать на меня Меч Корбуа?! – изрыгнул Реми. – Его используют лишь для защиты нашего Дома.

– Именно этим я и занимаюсь, – отозвался Лютер тихим, но страшным голосом. – Глава нашего Дома теперь Дием. Твое правление кончилось.

Реми фыркнул:

– Я твой отец!

– А я был твоим сыном! – загремел Лютер. – Тогда это не помешало тебе пустить кровь. И это не остановит меня сейчас.

Таран заметно напрягся и крепче прижал меня к себе. Тишину заполнила едкая раздражительность, резкая вонь семейной раны, старой и гноящейся. Рана снова вскрылась, а я толком не понимала ее природу.

Реми скользнул взглядом мимо Лютера ко мне и прищурился. Лютер предостерегающе поднял меч, воздух затрещал от его магической силы, а Таран еще дальше толкнул меня себе за спину.

– Тебе повезло, что я не могу оспорить твои права, – пробормотал Реми, и я вскинула подбородок:

– Зачем ждать? Я сражусь с вами прямо сейчас.

Реми улыбнулся, явно обдумывая такую возможность.

– Тебе придется убить нас обоих, – предупредил Лютер. – Ты уверен, что Блаженная Мать снова остановится на Корбуа, если ты уничтожишь двух ее избранников подряд?

Слова Лютера попали в цель. Реми сделал шаг назад, поправил свой камзол, и на лице у него воцарилось обычное дипломатическое спокойствие.

– Мне вряд ли нужно пачкать руки такими вещами, – холодно проговорил он. – Если судить по прогрессу тренировок ее магической силы, Оспаривание скоро избавит меня от нее.

Лютер, Аликс и Таран замерли и обменялись смущенными взглядами.

– Ты ничего не знаешь, – не слишком уверенно проговорил Лютер.

– Я знаю больше, чем ты думаешь, – Реми развернулся и спокойно пошел к двери. – Подземные тюрьмы охраняются плохо, практически кто угодно может проскользнуть и спрятаться в тенях. Если бы только наш Верховный генерал зорче следил за безопасностью, – Реми остановился у двери, – отец королевы мог бы быть еще жив.

При упоминании отца терпение лопнуло, и из меня вырвалась ярость. Таран едва успел оплести мне грудь руками и удержать, не дав броситься вперед, молотить руками и рычать самые грязные ругательства в моем репертуаре.

Только Реми моя ярость не интересовала. Его колкость была нацелена на сына и, судя по тому, как Лютер опустил меч и понурил голову, тоже попала в цель.

– Ни на секунду не думай, что не заплатишь за это предательство, сын, – пригрозил Реми. – Хоть коронуют ее, хоть нет.

Реми ушел, и никто не сказал ни слова. Лютер стоял к нам спиной, глядя на открытую дверь. Меч он по-прежнему держал в руке, и лишь плечи, быстро поднимающиеся и опускающиеся, выдавали бурю, что назревала у него внутри. Казалось, мы все затаили дыхание и ждем.

Когда Лютер наконец повернулся к нам, его гнев смягчился, взгляд стал сосредоточенным. Он пристально осматривал нас, одного за другим, и резко отдавал приказы, оспорить которые не смогла бы даже королева.

– Элинор, останься с Лили. Не подпускай ее к моему отцу.

Элинор быстро кивнула.

– Аликс, на тебе Теллер. До Оспаривания постарайся держать его подальше от посторонних глаз.

– Поняла, – отозвалась Аликс.

Долгую, мучительную секунду Лютер смотрел на меня, потом повернулся к Тарану.

Убрав меч в ножны, Лютер хлопнул кузена по плечу и пронзил суровым взглядом:

– Не спускай с нее глаз. Даже на мгновение.

– Не спущу, – пообещал Таран. – Со мной она в безопасности.

Лютер не шелохнулся, буравя его взглядом в безмолвном вызове.

– Таран, – тихо проговорил он.

Теперь Таран положил ему руку на плечо и как следует тряхнул:

– Я понимаю, кузен. Жизнью за нее отвечаю.

Лютер резко выдохнул и, отстранившись, направился к двери.

– Погоди! – крикнула я и подбежала к нему.

Сперва Лютер остановился, словно потерявшись во мраке своих мыслей. Я потянулась к его руке, и, едва коснувшись друг друга, мы оба замерли.

– Ты впрямь думаешь, что Реми навредит Лили или Теллеру?

– Нет, – ответил Лютер, – однако рисковать я не намерен.

– И что ты собираешься делать?

Лютер развернулся в мою сторону и посмотрел в глаза. В его взгляде было много угрозы и смятения, но из-под этой бури проглядывало сердце с незатянувшейся раной, которое молило о прощении, клялось никогда больше не подводить.

– Все, что велит долг.

Лютер колебался, другие слова хотели сорваться с его губ, но он их плотно поджал. Погладив мне руку так легко, что мне это могло почудиться, Лютер отпустил меня и ушел.