Прошло четыре дня.

Мы с Теллером прятались у меня в покоях, то впадая в оцепенение, то предаваясь горю, по силе едва не смертельному. Рассказывать братишке, что наш отец погиб, было ужасно. Рассказывать ему, как и почему он погиб, было намного хуже.

«Любительница смертных».

«Полукровка».

«Повстанческое отребье».

Отец погиб из-за меня и из-за короны у меня на голове. Из-за того, что я не врала, не молчала, не вела игру достаточно хорошо, чтобы не нажить врагов.

Горло нашему отцу перерезал кто-то другой, но убила его я.

По характеру Теллер был великодушным и всепрощающим, так что даже если он винил меня, то вряд ли признался бы. В его объятиях я плакала до тех пор, пока не засыпала, а он до беспамятства рыдал в моих.

Только я знала.

Я так и не рассказала братишке то, что узнала о нашей матери, и каждую ночь лежала без сна, переживая из-за своего решения. Возможность увидеть ее снова была надеждой, в которой Теллер отчаянно нуждался, но если бы до ее возвращения что-то случилось… Я не смогла бы заставлять брата во второй раз страдать из-за потери мамы. Особенно сейчас.

Для нас с ним время остановилось, но окружающий мир жил дальше самым безжалостным образом. Постепенно накапливались домашние задания, которые Лили приносила Теллеру. Пока я горевала, Домо-приемы приостановились, но если я снова отложу их, Период Оспаривания придется продлить еще на тридцать дней.

Я только обрадовалась бы этому, но однажды вечером Теллер расплакался и признался, что задыхается от тревоги об Оспаривании и не сможет нормально дышать, пока оно не закончится. Я была готова на любые жертвы ради того, чтобы мой брат больше не страдал.

Так что сегодня нам обоим предстояло вылезти из своих темных ям и встретиться со сломанным новым миром.

– Ты уверен, что готов? – спросила я, пока Теллер перебирал стопку одежды, собранной для него Элинор. – Я поговорю с академией, если тебе нужно еще немного времени.

– Уроки я больше пропускать не могу. Я и так сильно отстаю без своих конспектов.

На меня накатил свежий приступ чувства вины. Конспекты Теллера, лежавшие дома в ящиках его письменного стола, превратились в пепел. Еще одна вещь, которую я у него отняла.

– Если хочешь, могу проводить тебя в академию. Как в старые добрые времена.

– Я с Лили пойду, – грубовато проговорил Теллер, потом скрылся в своей новой комнате, чтобы переодеться.

Наш дом сгорел, больше податься было некуда – вот Теллеру и пришлось переселиться во дворец. В моих покоях было несколько небольших комнат – свидетельство того, что монархи прошлого держали гаремы, – и Теллер по моему настоянию занял одну из них, чтобы за ним присматривали Сора и мой значительно увеличившийся контингент стражей.

Вероятно, Теллер предпочел бы поселиться в семейном крыле со сверстниками, но пока не поймали убийцу нашего отца, мне было невыносимо выпускать его из поля зрения.

– Я могу попросить кузенов Корбуа дать тебе конспекты, – проговорила я, – или заставить академию отложить твои экзамены, или пригласить репетитора, или…

Теллер вышел из своей комнаты с угрюмым лицом:

– Дием, хватит!

За последние несколько дней Теллер неуловимо изменился. Теперь он выглядел куда старше: мальчишеская беспечность исчезла из его черт, ведь гибель нашего отца заставила брата возмужать окончательно и бесповоротно.

И этот голос… Голос командира Беллатора.

Волевой подбородок, командный тон – я вдруг увидела перед собой не брата, а отца.

Мои плечи задрожали – на свободу вырвался всхлип и встряхнул гору осколков, образовавшуюся на месте моего сердца.

Теллер притянул меня к себе и обнял.

– Мы справимся, – шепнул братишка, а у самого срывался голос.

Я кивнула и, отстранившись, увидела свежие слезы в его глазах, опухших от рыданий сутки напролет.

– Ты сейчас так мне его напомнил.

– Потому что повысил голос?

– Потому что попросил больше тебя не бесить, – ответила я, и мы тихо засмеялись, не переставая всхлипывать.

– Сравнение с отцом для меня лучший из комплиментов, – негромко сказал Теллер. – Даже если сходство в том, как я сержусь.

В дверь постучали. Вошли Лили, Лютер, Таран, Элинор и следом Аликс. После гибели отца я не разговаривала ни с одним из них – только шептала слова благодарности, когда они по очереди приносили еду и бытовые принадлежности.

Я смотреть на них не могла. Каждая пара голубых глаз напоминала написанные кровью слова.

«Любительница смертных».

«Полукровка».

«Повстанческое отребье».

Я знала: ни один из них моего отца не тронул бы, но пока не выяснилось, кто его убил, мне было трудно не видеть в каждом Потомке угрозу.

Не видеть в каждом Потомке врага.

Я бросилась к куче подарков, подаренных на балу иноземными Потомками, и вытащила кинжал из Фортоса, непронзаемый шарф из Игниоса и всеисцеляющее снадобье из Арбороса.

– Вот. – Я обмотала шарф вокруг шеи и груди Теллера, а кинжал и флакон со снадобьем сунула ему в руки. – Возьми это и постоянно держи при себе.

– Ты снова суетишься.

– Эти подарки тебя защитят. Мы не знаем, кто…

– Ди, его убил не ученик моей академии.

– Мы не знаем, кто его убил! – рявкнула я. – И пока не узнаем, нельзя доверять никому.

Мы уставились друг на друга. Похоже, Теллер разглядел страх за моим упрямством, потому что вздохнул и уступил мне.

– Оружие в школах запрещено, – заявил он, возвращая мне клинок, – а остальное возьму.

– Хорошо, я провожу тебя. – Он начал возражать, но я прервала его, подняв руку: – Мне по пути. Я встречаюсь с Домом Гановерр.

Услышав про Гановерров, Теллер наморщил нос, и это чувство я глубоко разделяла.

Фортосский кинжал я повесила себе на пояс, добавив к арсеналу оружия, который уже прикрепила к ножевому ремню. Для этого Домо-приема красивые платья не планировались; сегодня я предпочла наряд, который подарила Аликс, – изысканный вариант формы Королевской Гвардии со слоем брони.

Мой наряд был посланием: это война, и я приготовилась воевать.

Я взяла Теллера за руку и молча поволокла мимо группы Корбуа, не желая оставаться наедине с их грустными глазами и полными жалости словами. Однажды я исцелюсь достаточно, чтобы оценить их сочувствие.

Но не сегодня.

Сегодня мое горе было чем-то острым с наточенным концом. Оружием, булавой с отравленными шипами, готовым уничтожить любого, на кого я им замахнусь.

Вот я и старалась прицеливаться в нужном направлении.

Когда мы добрались до большой парадной двери, я повернулась к Теллеру и иначе повязала шарф из тончайшего шелка, закрыв им все его жизненно важные органы.

– Береги себя, – велела я. – Не рискуй.

– Не убивай Гановерров, – шепнул Теллер. – По крайней мере, пока.

Мы мрачно переглянулись, и Теллер двинулся за Лили к дворцовым воротам. Вопреки тому, что их сопровождал до абсурдного большой отряд стражей, у меня руки дрожали, пока братишка уходил от меня и от моей защиты. Я стояла и смотрела, пока они не скрылись из вида и еще какое-то время после этого.

– Лети за ними! – шепнула я.

«Поняла», – ответила Сора пульсацией нити нашей связи, взмыла в небо и понеслась прямо над дорогой к академии Потомков.

Когда я развернулась, чтобы укрыться во дворце, четверо кузенов Корбуа шеренгой стояли у меня за спиной, и я чуть не врезалась Тарану в грудь.

Он отодвинулся в сторону, давая мне пройти:

– Дием, мне очень жаль твоего отца. Нам всем жаль.

Таран назвал меня по имени, а не глупым прозвищем; его голос дрожал от волнения, и я чуть не сломалась снова.

– Если мы можем что-то сделать…

– Спасибо, – перебила я, протискиваясь мимо него.

Сегодня мне требовалась сила, даже если черпать ее получалось только в злости.

Ни один из Корбуа не сказал больше ни слова – они покорно проследовали за мной в зал собраний. Я направилась было к трону, но запнулась, увидев стул, на котором в прошлый раз сидел мой отец.

Он умер.

Мой отец, мой любимый отец умер.

Мы с ним были на этом самом месте, разговаривали в этом самом зале. Он смеялся с Тараном, держал за руку Элинор, дразнил меня, рассказывая о моих детских злоключениях.

А теперь он умер; его не стало настолько, что мне хоронить было нечего. Одно воспоминание – имя на моих устах, и ничего больше.

Аликс скользнула на стул моего отца. Гнев, клокотавший внутри, явно отразился на моем лице, потому что, разок взглянув на меня, она замерла.

– Что ты здесь делаешь? – осведомилась я.

– Я попросил ее прийти, – вмешался Лютер. – С учетом требований, выдвинутых Домом Бенетт, я подумал, что ее осведомленность о ситуации в армии могла бы оказаться полезной.

Я резко повернулась к нему:

– То есть полезнее, чем осведомленность моего отца?

Лютер мертвенно побледнел:

– Конечно нет. Я не имел в виду…

Я прищурилась:

– Помню, ты настойчиво советовал мне выбрать советником не отца, а Аликс. Быстро же ты добился желаемого.

Лютер сокрушенно покачал головой.

– Я никогда не пожелал бы такого никому, и тебе в последнюю очередь, – проговорил он с душераздирающей мягкостью. – Андрей Беллатор был хорошим человеком и мудрым советником.

– Я не хотела тебя расстраивать, – сказала Аликс, поднимаясь со стула. – Я уйду.

– Погоди, – прошипела я. – Просто… погоди. – Я уставилась на пустой стул и приказала себе дышать, натягивая поводья самообладания.

Я чувствовала себя совершенно неуправляемой, беспомощной пассажиркой собственного гнева.

– Извини, – тихо сказал Лютер. – Я только хотел помочь.

«Я просто хочу тебе помочь».

Последние слова, сказанные мне отцом.

Глаза у меня закрылись, потому что боль кулаками заколотила мне в грудь. Странно, что броня может быть и щитом, и клеткой – и защищать от стрел, и не выпускать чудовище на свободу. Края моего сознания разъедали злобные, навязчивые мысли: «Ты не можешь себя контролировать. Твой характер все портит. Твой отец был прав: ты эгоистичная, никчемная королева».

Решение не откладывать Домо-приемы было крайне неудачным.

– Ты можешь остаться, – процедила я сквозь зубы, повернулась к ним спиной и тяжело села на трон. – Мой отец умер и назад не вернется.

Кузены Корбуа замерли, когда в зал шумной толпой вошли Гановерры и остальные члены Совета. Эмонн вел под руку Элеану – эти двое держались рядом с Жаном и смеялись. Марта Гановерр ковыляла, опираясь на Реми и Гэрета.

Их веселье улетучилось, когда они увидели, что я уже сижу. Я не удосужилась ни встать, ни даже голову к ним повернуть. Ввиду моих изменчивых эмоций и серьезных подозрений к Гановеррам (в списке потенциальных убийц Андрея они шли на втором месте, уступая только Бенеттам), молчание было наилучшей тактикой.

Я сосредоточила внимание на кресле, стоявшем прямо передо мной, а Марта Гановерр уселась в него и грозно посмотрела на меня.

Когда наши взгляды пересеклись, я пульнула в старуху каждую искру подозрения, каждую вспышку жгучей ненависти.

Марта не дрогнула, но на морщинистом лице отразилось опасение.

– Я слышала новости. Соболезную вашей утрате.

Убийственно злые слова завертелись у меня на языке.

– Насколько я понимаю, это случилось на следующий день после бала, – продолжала Марта. – Готовясь к этому приему, Гановерры провели у меня в доме большое собрание.

По крайней мере, ей хватило ума понять, что она главная подозреваемая.

– Множество слуг готовы подтвердить, что мы оставались на территории нашего поместья до самого позднего вечера и никаких посетителей не принимали.

– Как удобно, – безучастно отметила я.

Вероятно, почувствовав, что мой самоконтроль вот-вот рассыплется, Реми быстро сменил тему и разразился монологом о моих «планах» на будущее Люмноса, большинство которых я услышала впервые, и о моем желании продолжать политику Ультера.

Почти целый час Реми и Марта обсуждали разные торговые соглашения, назначения и другие бессмысленные блага власти и богатства. Периодически высказывались мои советники и советники Марты; несколько резких комментариев отпустила Элеана, дерзко пожиравшая Лютера собственническим взглядом.

Я внимательно слушала, запоминая каждую крупицу озвученной информации, и поочередно сверлила глазами Гановерров, заставляя их встревоженно ерзать на стульях. Все это время я молчала, никак не реагируя на обсуждаемое.

Внешне казалось, что прием идет гладко. Просьбы Гановерров в основном были обоснованными; Марта с советниками любезно обдумывали наши аргументы в вопросах, по которым Реми не уступал.

Но я не была такой наивной – больше не была.

Я была готовой к броску змеей и другую змею видела издалека.

– Мы назначим Гановерров членами интересующих вас советов, если вы согласитесь на наши условия по поставке шелка, – предложил Реми.

Марта подумала, потом коротко кивнула:

– Для Дома Гановерр такое приемлемо.

– Замечательно! – проурчал Реми, поднимаясь со стула. – Как продуктивно проходит наша встреча! Налить вина, чтобы мы выпили за мир между нашими Домами в будущем?

– Отличная идея! – согласилась Марта. – Но нам нужно обсудить еще один момент. – Взгляд старухи скользнул ко мне, и я почти услышала, как трещит ее змеиный хвост. – Я говорила с Эвримом Бенеттом. Он сообщил мне о сделке, которую вы с ним наметили в отношении смертных. Боюсь, те условия недостаточны.

– Уверен, мы сможем прийти к соглашению, – нерешительно проговорил Реми. – В чем ваша просьба?

– Она предельно проста. Мы хотим, чтобы всех смертных выслали до конца года. Пора очистить от них наше королевство раз и навсегда. – Марта постучала узловатыми, сморщенными пальцами по подлокотнику кресла. – И это не просьба, а требование. Мы потребуем заключить обременительный договор, дабы гарантировать твердую позицию монархини.

– Марта, это существенное требование. – Реми с опаской взглянул на меня. – С учетом происхождения, Ее Величество очень серьезно относится к делам, касающимся смертных.

– Равно как и Дом Гановерр, – холодно отозвалась Марта. – С учетом ее происхождения.

Все устремили взгляды на меня, спеша увидеть, проглочу ли я наживку и дам ли отпор. Я продолжала безмолвствовать.

– Ко дню коронации Ее Величества до конца года останется только месяц, – напомнил Реми. – Может, нам стоит лишь закрыть границы для новоприбывающих и запретить им деторождение? Пусть вымирают естественным образом.

– Одно нападение в нашем королевстве уже случилось, Реми. Нам нужно устранить угрозу, пока ситуация не ухудшилась.

Жгучая тошнота нарастала во мне от небрежного безразличия, с которым эти двое обсуждали геноцид и высылку живых, дышащих людей – моих людей по духу, если не целиком по крови.

– Если Ее Величество по-настоящему заботится о смертных, она может объявить о своем решении прямо сейчас и дать им больше времени на подготовку.

Реми шумно задышал:

– Наверняка есть какая-то альтернатива…

– Альтернативы нет. На меньшее Дом Гановерр не согласится.

Взгляды присутствующих в зале снова обратились ко мне. А я снова промолчала.

Реми откашлялся:

– Ее Величество обсудит ваше предложение со своими советниками и даст ответ до Оспаривания.

– Боюсь, это неприемлемо. Ответ нам требуется сегодня.

– Марта, нам предстоит провести еще множество Домо-приемов. Ее Величество должна рассмотреть все просьбы прежде…

– Именно поэтому я требую ответ сегодня. Дом Гановерр – могущественный клан с долгой историей и безупречной родословной. Мы не станем ждать мелкие дома.

Загнанный в угол Реми устало вздохнул. На обременительный договор от моего имени он согласиться не мог. Если Дом Гановерр не уступит, ему останется только ждать – и принять – мое решение.

Реми повернулся ко мне:

– Ваше Величество?

Я ничего не говорила. Я ничего не делала.

– В том прискорбном случае, если Ее Величество не согласится на наши условия, Жан готов представлять Дом Гановерр на Оспаривании. – Марта повернулась в кресле и положила костлявую ладонь на колени внуку. – Эти бои не на жизнь, а на смерть просто ужасны, но мой дорогой мальчик выполнит свой долг перед нашим Домом.

Жан подарил бабушке обожающую улыбку, которая стала ядовитой, когда он посмотрел на меня.

Я лениво наклонила голову набок, окинула Жана скучным взглядом, чуть заметно приподняла уголок рта, потом снова сделала каменное лицо.

И продолжала хранить молчание.

Элеана громко фыркнула:

– Из хорошо осведомленных источников мне известно, что вы даже свою магию контролировать не можете. Мы все видели вашу неудачную попытку на похоронах.

– И на Балу Интронизации, – добавил Жан.

– Я сама видела, сколь велика магическая сила Ее Величества, – вмешалась Аликс, сидевшая у меня за спиной. – Равных ей в силе нет. В Люмносе – точно, а я подозреваю, что и во всем Эмарионе. – Аликс сделала паузу. – Элеана, ты давно меня знаешь. Ты понимаешь, что о таких вещах я врать не стала бы.

Элеана зло на нее зыркнула, хотя в глазах у нее появилось сомнение.

Марта махнула рукой и беззаботно пожала плечами:

– Победа достается не тому, у кого самая большая сила, а тому, кто лучше ее контролирует. Жан получил непревзойденную боевую подготовку. Он легко выпотрошит новичка, даже сильного. – Марта подалась вперед. – Девочка, ты впрямь торопишься умереть? Жизнь свою не ценишь?

Невеселая, холодная улыбка появилась у меня на губах. Я поднялась, медленно подошла к стоящему рядом столику с закусками и напитками, налила вина себе в кубок, демонстративно полюбовалась темно-красной жидкостью и неторопливо сделала глоток.

Потом я стала кружить по залу, намеренно замедляя шаги.

– Мой отец был командиром армии, – наконец проговорила я. – Для смертного это наивысшее воинское звание в истории. И он научил меня всему. Как сражаться. Как вырабатывать стратегию. Как побеждать противника… – я сделала паузу и кубком показала на Жана, – даже если тот получил непревзойденную боевую подготовку. – Я развернулась на каблуках и двинулась в противоположном направлении, стараясь сохранить безучастное лицо и беззаботный голос. – Но самое главное – он научил меня храбрости. Он бросался в битву за битвой, хоть понимал, что любая может стоить ему жизни, потому что верил в то, за что сражался. Убеждения и моральные принципы были ему дороже собственной жизни. – Перестав расхаживать, я остановилась перед креслом Марты и смерила ее ледяным взглядом. – Мы с ним соглашались не во всем. Но, уверяю вас, в этом вопросе я очень даже дочь своего отца. – Отступив на шаг, я села на край трона и, выдерживая взгляд Марты, снова неторопливо глотнула вино. – Тот, кто убил моего отца, рассчитывал пригрозить мне или запугать, но, сами видите, они крупно просчитались. Потому что теперь, когда моя жизнь закончится – на Оспаривании, или в результате трусливого убийства, или, дадут боги, в конце долгой, счастливой жизни, – на другой стороне меня будет ждать мой любимый отец. – Я прищурилась. – Так что нет, Марта, смерти я не боюсь. Я не боюсь Оспаривания. И я точно не боюсь мелких угроз Дома Гановерр.

Гановерры заерзали на своих местах, кто-то казался разъяренным, кто-то встревоженным. Я допила вино, опустила кубок и уронила его на пол. Марта вздрогнула от громкого, пугающего звука – это металл ударился о каменный пол.

– Вот вам мое контрпредложение, – с вызовом проговорила я. – Если хотите обременительный договор, я подпишу его. Я поклянусь править справедливо и с состраданием ко всем своим подданным. Я пообещаю не выносить за взятку неправосудные приговоры. Я позабочусь, чтобы ни одна душа в королевстве не осталась без еды, крыши над головой и снадобий для исцеления недугов. Я стану защищать слабых и искоренять зло. Я сделаю все, чтобы защитить наше королевство от врагов внешних… – я обвела взглядом Гановерров, – и врагов внутренних. Я поклянусь своей магией и всем, что мне дорого, что никогда не поставлю свою жизнь выше жизни своих подданных: и смертных, и Потомков. – Я снова села на трон, расслабленно прижалась к подлокотнику и опустила подбородок на кулак. – Таковы мои условия, Марта. Только такой королевой я буду. И если мой ответ недостаточно хорош для дома Гановерр… – мой взгляд скользнул к Жану, – тогда я буду ждать вас на арене.

Присутствующие изумленно молчали.

– Обдумывайте мое предложение, сколько хотите, – беззаботно сказала я. – Жду вашего ответа.

Марта открыла было рот, чтобы заговорить, но я махнула рукой так же пренебрежительно, как она чуть раньше отмахивалась от меня.

– Можете идти.

Марта дрожала от ярости, Элеану тоже едва не трясло, Жан оглядывал меня с новым неподдельным интересом, в первый раз оценивая как источник угрозы. Я начала гадать: неужели до этой самой секунды Гановерры искренне верили, что я отступлю перед их угрозами?

Марта с трудом поднималась с кресла, Жан бросился к ней, протягивая руку. Элеана встала и зыркнула мне через плечо.

– В самом деле, Лю? – язвительно спросила красавица. – Она?

Гэрет и Реми двинулись вслед за Мартой, и я откашлялась:

– Членам Королевского Совета оставаться на местах. Гановерров проводят стражи.

Реми и Гэрет изумленно уставились друг на друга, потом на меня. Гэрет мелодраматично хмыкнул и резко сел обратно на свой стул, а Реми, стиснув зубы, тихо попрощался с несколькими Гановеррами.

Оставшись наедине с кланом Корбуа, я встала и повернулась к ним, хотя продолжала смотреть на дверь:

– Наша стратегия явно не сработала.

– Она не сработала, потому что вы не можете даже свой гребаный рот на замке… – возмущенно начал Гэрет.

– Следи за языком, отец, – прорычал Таран. – Она наша королева.

Не одна я изумленно глянула на Тарана: их стычка напугала даже Лютера.

– Она не сработала, – снова начала я, – потому что мы наивно полагали, что сможем избежать разговоров о смертных. После нападения повстанцев на склад следовало предположить, что Дома потребуют возмездия по отношению ко всем смертным. А это вопрос, по которому я никогда не отступлю. – Горький смешок едва не сорвался у меня с губ – такой парадокс складывался. Нападение на склад случилось благодаря мне, и теперь именно оно могло решить мою судьбу. – Ради спасения своей жизни я не продам королевство богатым и влиятельным. Заключайте нужные вам сделки с другими Домами. Если они в интересах королевства – всего королевства, – я их одобрю. Но единственный обременительный договор, на который я соглашусь, будет на тех же условиях, которые я только что предложила Дому Гановерров.

– Тогда, надеюсь, вы готовы биться, – мрачно усмехнулся Гэрет. – После сегодняшнего маленького выступления только чудо Блаженного Клана спасет вас от Оспаривания.

Я ответила ему злой улыбкой:

– Гэрет, на вашем месте я начала бы использовать острый язык для умасливания других Домов. Если я погибну, следующим монархом может стать другой полукровка-любитель смертных, который симпатизирует вам еще меньше, чем я.

Таран фыркнул, даже Эмонн выдавил улыбку, впрочем, от первого же сердитого взгляда отца веселиться ему расхотелось.

– На два слова, брат? – прошипел Гэрет и демонстративно вышел из зала.

Реми вздохнул, посмотрел на меня так, словно хотел что-то сказать, но рта не открыл. Он отвесил неглубокий поклон и вышел.

Эмонн взял меня за руку и поднес ладонь к губам:

– Дием, глубоко соболезную твоей утрате. То, что случилось с твоим отцом, ужасно. – Эмонн вскинул брови. – Давай в саду прогуляемся? Солнце и свежий воздух наверняка поднимут тебе настроение.

– Поднимут мне настроение? – Я засмеялась, и мой смех прозвучал зловеще.

Эмонн вечно балансировал между добротой и корыстью. Сегодня канат, на котором он держался, лопнул.

– Ну, или давай устроим изысканный ужин, если тебе так больше нравится, – предложил Эмонн. – Могу распорядиться, чтобы еду для нас двоих подали в малую столовую.

– Мне лучше побыть одной, – угрюмо отозвалась я.

Эмонн ощетинился, теплоты в его взгляде поубавилось.

– Да, конечно. – Он немного постоял со мной, но, увидев, что разговор не клеится, откашлялся, поклонился и вышел из зала.

Я повернулась к остальным, наконец вынужденная посмотреть им в глаза. Я ожидала увидеть жалость или осуждение, как во взгляде покойного отца. Или даже недоверие, если они прежде думали, что я предана их расе.

К своему удивлению, я увидела нечто иное. Нечто более глубокое.

– Из уважения к тому, что вы четверо для меня сделали, буду говорить прямо, – начала я. – Я не на стороне Дома Корбуа, не на стороне Двадцати Домов, не на стороне Потомков. Я даже не на стороне самой богини Люмнос. Я на стороне тех, кто нуждается в моей защите, а не тех, кто считает, что имеет на это право. Я принесу справедливость в наше королевство, даже если это будет стоить мне жизни. – Я отступила на шаг, уже окружая сердце броней. – Я никогда не попросила бы вас выбирать между мной и своей семьей. – Если не можете поддержать меня в этом вопросе, я пойму…

– Мы с тобой, – перебил Таран.

Элинор кивнула:

– Именно такой монархине я хочу служить.

Один за другим все четверо прижали кулаки к груди и склонили головы. Боль и горе чуть-чуть ослабили хватку.

– Я наживу врагов, – предупредила я, нервно сглотнув. – Дом Гановерр – только начало.

– Мы продолжим подготовку к Оспариванию, – отозвалась Аликс. – Как только научишься контролировать свою силу, ты станешь непобедима.

Я переключила внимание на Лютера. В его тяжелом пылающем взгляде было столько преданности, что у меня перехватило дыхание.

– О моем отношении ты уже знаешь, – сказал он, наклонив голову, и я быстро отвела глаза.

Я попыталась подобрать слова, чтобы объяснить, как важна для меня их поддержка, но, когда попыталась их озвучить, выяснилось, что на языке вертится слишком много всего. Злые, отчаянные, полные боли слова; слова, которые сломают меня и осколками рассыплются по полу.

Я не могла нарадоваться таланту Элинор правильно оценивать ситуацию.

– Знаю, пока ты не готова разговаривать, – сказала она, подталкивая Тарана и Аликс к двери. – Как будешь готова, дай знать, и мы придем.

Они попрощались, и я оказалась в ситуации, которой боялась еще больше, чем встречи с Домом Гановерр, – осталась наедине с Лютером.

За последние четыре дня я провела немало времени, думая о мужчине, сейчас стоявшем передо мной. В самые мрачные моменты, когда я больше не могла думать ни об изувеченном трупе моего отца, ни о полной опустошенности братишки, я обращалась мыслями к Лютеру.

Сначала он был моим убежищем. Я утешалась воспоминаниями о том, как он смотрел на меня, когда начала рушиться крыша оружейного склада; о словах, которые он шептал мне, когда мы танцевали на балу; как он обнимал меня, когда я горела магическим пламенем, – обо всех случаях, когда с Лютером я чувствовала себя драгоценной, как ни с кем другим.

Но в нынешнем разобранном состоянии гнев из-за убийства отца пропитал мои чувства к принцу. Я зациклилась на секретах, которые хранил Лютер; на вопросах, на которые он упорно отказывался отвечать; на его роли в исчезновении моей матери, на семенах сомнения, которые посеял Эмонн.

И на обещаниях – особенно на одном несдержанном обещании.

– Мы найдем решение, – прервал молчание Лютер. – Наверняка есть что-то, интересующее Дом Гановерр больше, чем смертные. Хороший земельный участок или назначение в Королевский Совет.

– Ты не слушал меня? – спросила я так сурово и раздраженно, что Лютер насупился. – Я не собираюсь распродавать королевство по кусочкам. Моя жизнь так дорого не стоит.

Лютер приоткрыл рот, мышцы на шее напряглись – так сильно ему хотелось оспорить это утверждение.

Я собралась уходить, когда Лютер схватил меня за руку.

– Я найду его убийцу, – поклялся он. – Я не успокоюсь, пока не отдам его под суд, обещаю.

– Так, как ты обещал защитить его?

Лютер даже не дрогнул. Он вообще никак не отреагировал.

Ему и не надо было.

Стыд, сожаление – все уже отражалось у него на лице. Все отражалось на нем с тех самых пор, как я обнаружила Лютера стоящим у двери моего родительского дома, дрожащим и окровавленным. Любое обвинение, которое могла предъявить ему я, он уже предъявил себе сам.

– Ты не можешь защитить моих родных. Ты не можешь уберечь меня от гибели на Оспаривании. Ты не можешь гарантировать, что моя мать вернется домой. По сути, сдержал ты лишь слово, данное ей: хранить секрет от меня. – Я вырвала руку из его тисков. – И это лишь потому, что она знает твои секреты.

Я ждала от Лютера возражений, извинений, мольбы о прощении, криков, новых клятв – ждала реакции, ну хоть какой-то. А он продолжал смотреть на меня, не говоря ни слова, с тем же страдальческим выражением лица.

Его молчание и заставило меня размахивать булавой.

– Лютер, мне надоело вымаливать у тебя ответы. Надоели твои секреты, надоело тебе доверять. Твои обещания ничего для меня не значат. Равно как и ты.

Мы молча смотрели друг на друга, я видела, как разбивается его сердце, и чувствовала, как умирает мое. Я больше ни секунды не могла смотреть на его отчаяние: уж слишком оно напоминало мои собственные ощущения.

Я протиснулась мимо Лютера, плечом врезалась в его плечо, но сопротивления не почувствовала: он наклонил голову и отступил на шаг.

Что-то – слабая искра чувства, погребенная под горой обиды, – остановило меня у двери.

– Ты даешь столько обещаний, мне же всегда хотелось лишь честности. А это единственное, в чем ты упорно мне отказываешь.