– Раз-два-три-ой!

– Прости!

– Продолжаем! Раз-два-три…

БАМ!

– Боги, я принцессу сломала!

– Все заживет! Наверное…

Теллер сильно закусил губу, чтобы не расхохотаться.

– Девушки, вы как, ничего?

– Бал еще не поздно отменить? – пробурчала я и помогла Лили стряхнуть грязь с ее платья после того, как от моего неловкого движения она покатилась по полу подземной тюрьмы.

– У тебя почти получается, – прощебетала Лили, ободряющая улыбка которой слегка терялась в гримасе боли. – Давай попробуем снова.

Я нахмурилась:

– Может, мне стоит тренироваться с Теллером? Его я могу травмировать сколько угодно, не рискуя дипломатическим кризисом.

– Спасибо, – невозмутимо отозвался Теллер. – Но я тоже не умею танцевать.

Вздохнув, одну ладонь я вложила в ладонь Лили, другую устроила у нее на плече, а Лили держала свободную руку у меня на бедре.

Она улыбнулась своей обычной сияющей улыбкой, в которой я на миг увидела ее брата – тот лучик радости, который он позволил мне разглядеть, прежде чем наша вчерашняя ссора загнала его обратно в тени. Сердце болезненно екнуло.

Лили отсчитывала ритм, я двигалась вместе с ней – мы кружили по подземной тюрьме.

Лили в длинном платье сливового цвета безупречно играла роль партнера-мужчины, а я, одетая в тунику и бриджи для своей первой тренировки, спотыкалась на женских шагах.

– Читай мне вслух свои записи, – попросила я, в сотый раз наступив Лили на ногу. – Мне нужно на что-то отвлекаться.

Теллер перебрал свои листочки. Из-за похорон и бала у них в академии отменили занятия, и, вопреки моим настоятельным просьбам держаться от меня подальше, тем утром Теллер уговорил Лили провести его во дворец, чтобы передать мне собранную информацию.

– Я говорил, что из Двадцати Домов реальной властью обладают пять: Дома Корбуа, Бенеттов, Гановерров, Тенье и Амро. Если эти пять Домов приходят к соглашению, остальные всегда к ним присоединяются.

– А в дружелюбном отношении к смертным хоть один из этих Домов замечен?

– Замечен. Это Дом Корбуа.

Я взвизгнула, едва не врезавшись в каменную колонну:

– Правда?

Лили гордо кивнула и добавила:

– После Кровавой войны несколько Домов хотели изгнать смертных, а Дом Корбуа хотел объявить амнистию и двигаться вперед. Они предложили компромиссные законы, которые действуют сейчас.

– А какой Дом больше всех ненавидит смертных? – спросила я.

– Однозначно Дом Гановерр. – Судя по едким ноткам в голосе, Теллер лично сталкивался с их предвзятым мнением, и сочувственный взгляд, который бросила на него Лили, только подтвердил мою догадку.

– Неудивительно, что Элеана возненавидела меня с первого взгляда, – пробормотала я.

Улыбку Лили исказило что-то дьявольское.

– По словам Лютера, вчера за ужином ты поставила Элеану на место.

– Что? – Я пыталась изобразить безразличие, хотя вялые попытки удержать вертикальное положение мешали сосредоточиться.

– Вчера вечером Лютер прятался от Элеаны у меня в комнате. Она, как обычно, гонялась за ним по всему дворцу.

Значит, с ужина Лютер ушел не вместе с Элеаной.

Я виновато потупилась:

– Он что-нибудь еще сказал?

– Сказал, что еще никто на его памяти так здо́рово с нашей семьей не справлялся. Сказал, что ты рождена, чтобы быть королевой.

Колени подогнулись, ноги запутались в юбках Лили – я рухнула на пол, головой ударившись о каменную плитку, и спину мне пронзила острая боль.

Лили охнула и опустилась рядом со мной на колени:

– Ты ушиблась?

Я посмотрела в потолок и застонала:

– Я трачу время, беспокоясь об Оспаривании, а убьют меня бальные танцы.

Теллер подскочил ко мне, не удосужившись скрыть непристойную радость оттого, что я опростоволосилась у него на глазах.

Какая приличная старшая сестра позволит братишке такое?

Теллер с Лили помогли мне встать, и я осторожно потерла ушибленное место на затылке:

– Мне нужен перерыв. Теллер, потанцуй с Лили вместо меня.

Самодовольство Теллера как ветром сдуло.

– Я? Нет. Я не могу… Не умею…

– Лили тебя научит. А мне лучше учиться, глядя на вас. К тому же, если меня коронуют, тебе придется ходить на разные вычурные балы, так что па стоит выучить сейчас. – Я улыбнулась и нежно похлопала братишку по краснеющим щекам.

Я села на его место на ступеньках, взяла его листочки и заслонила лицо, чтобы спрятать любопытные глаза.

Их расцветающий роман был бальзамом на мое израненное сердце. Я восторгалась тем, как Лили и Теллер краснеют, на миг соприкоснувшись; как их взгляды задерживаются друг на друге чуть дольше нужного, как Теллер льнет к Лили со страстной нежностью, хоть и старается держаться на почтительном расстоянии.

Я почувствовала предупреждающий укол совести. Даже при моей поддержке ничем хорошим их отношения закончиться не могли. Лили и Теллер не почувствуют зов предназначения и вместе не состарятся. Возможно, с моей стороны было жестоко поощрять их отношения.

Но Лили и Теллер смеялись и с сияющими глазами кружили по подземной тюрьме – их радость была неподдельной, эдаким цветком на голом горном склоне. Ни титулы, ни происхождение, ни воспитание друг друга их не волновали – только доброта, только любовь, которая могла пройти сквозь разделяющие их стены. Жестоко или нет, но я была готова бросить вызов самим богам и защитить их чувства любой ценой.

Я отвернулась, чтобы дать им хоть немного личного пространства. В своих записях Теллер обозначил главных представителей каждого Дома, их отношение к смертным, объекты их инвестиций и исторических соперников. В попытке все запомнить я сосредоточивалась то на одном указанном на странице факте, то на другом и все больше расстраивалась из-за того, как мало знаю.

Проблема заключалась в многовековом культурном наследии, в целых библиотеках неписаных правил, которые Потомки используют, как любимые старые клинки.

Я отбросила упаднические чувства и вспомнила уроки отца. «Продолжай двигаться. Только вперед, до самого последнего вздоха».

Я так погрузилась в изучение записей брата, что не заметила, как на плечи мне легла тень. Из плена мыслей меня не вырвало даже то, как изменился воздух, загустевший от гула магической силы.

Его вызывающе знакомый аромат с нотками земли заставил меня поднять голову и увидеть два серо-голубых светоча, сияющих в безмолвной тьме. Я украдкой посмотрела на Теллера и Лили, по-прежнему сияющих, хихикающих над пропущенными шагами, в блаженном неведении того, кто наблюдает за их беззаботным счастьем.

– Они помогают мне научиться танцевать к балу, – виновато выпалила я. – У меня короткий перерыв.

Лютер сел на ступеньки рядом со мной, не забыв оставить между нами расстояние, и стал молча смотреть, как порхают по тюрьме наши младшие брат и сестра. В глазах у него отражались те же противоречивые чувства, что терзали меня, – радость видеть сестренку такой счастливой и боль понимания того, к чему это счастье неминуемо приведет.

– Пожалуйста, не вынуждай их останавливаться, – взмолилась я.

– Не буду. Я решил последовать твоему совету и не вмешиваться.

Мои брови взлетели к небу.

– Неужели?

– Ты велела мне доверить Лили сделать собственный выбор. – Лютер снова перехватил мой взгляд. Лицо у него было усталым, распущенные волосы – взъерошенными, – так выглядит мужчина, целую ночь ворочавшийся без сна. – Отстраниться мне трудно, ведь речь идет о тех, кто мне дорог. Трудно смотреть, как они выбирают путь, который заведомо причинит им боль.

– Теллер никогда не причинил бы ей боль.

– Я говорил не о Лили.

Мое сердце было певчей птичкой, крылышками бьющейся о прутья золоченой клетки.

– Для тренировки ты пришел рано, – заметила я.

– Я принес тебе в покои завтрак, но тебя не застал. Я надеялся поговорить.

– Ну… вот она я. – Мне хотелось, чтобы голос звучал холодно, но получалось не очень.

Лютер устало выдохнул:

– Я должен перед тобой извиниться. За то, что ушел с ужина; за то, что наговорил вчера вечером. За все.

Я с облегчением выдохнула, чувствуя, как рушится стена между нами.

– Мне тоже нужно извиниться. То, что я сказала…

– Тебе извиняться не за что. – Лютер стиснул зубы. – Ты рассказала мне о своих чувствах. Мне следовало смириться и умыть руки.

Интуиция кричала, что нужно его поправить, нужно объяснить: я сказала, что Лютер мне никто, подразумевая лишь, что формально он ничем со мной не связан – ни кровным родством, ни многолетней дружбой, ни должностью советника, ни обязанностями. Интуиция требовала признать: я не понимала, почему он мне доверяет, почему заботится обо мне куда больше, чем о тех, кого знал всю жизнь.

И что еще страшнее, интуиция требовала признать, что я чувствую то же самое. И что я очень этим напугана.

Хотя, может, так было лучше. Может, Лютеру было бы лучше считать, что он мне впрямь никто.

Я была не настолько слепа, чтобы не чувствовать горькую правду отдельных его обвинений. Моя помолвка с Генри напоминала за́мок из песка, и проблема заключалась не в короне и даже не в том, что я Потомок. В ближайшем будущем нас ожидали непростые разговоры.

Но я упросила Генри не бросать меня и не уходить и сейчас должна была ответить ему тем же. Что бы ни связывало нас с принцем, хранить верность я обещала Генри. А выполнять обещания умел не один Лютер.

Даже если сердце молило не отказываться.

– Прощаю тебе всё. Мы друзья?

– Друзья, – согласился Лютер. – Я твой советник?

– Не испытывай удачу, Корбуа!

Мы обменялись дружелюбными ухмылками, и, вопреки своему желанию, я снова потерялась в улыбке Лютера. Я даже не знала, долго ли мы таращились друг на друга, пока внезапная тишина рывком не вернула нас к реальности.

Оглянувшись, я увидела, что Лили и Теллер на нас смотрят: второй хмурился, первая казалась довольной, как кошка у миски со сливками.

Я вскочила на ноги и побежала вниз по ступенькам:

– Ребята, вам пора уходить. Здесь скоро будут Таран и Аликс.

Оба закивали. Мы с Теллером обменялись многозначительными взглядами, потом провели целую беседу насупленными бровями, поджатыми губами и чуть заметными кивками. Под конец Теллер стиснул мне плечо:

– Сегодня все пройдет хорошо. И тебе никакое Оспаривание не понадобится, потому что ты перебьешь их своими танцами.

Я замахнулась на братишку – тот улыбнулся, отскочил от меня, но мертвенно побледнел, приблизившись к Лютеру, стоящему с каменным лицом.

Лютер порывисто обнял Лили и поцеловал ее в макушку, не сводя леденящего взгляда с Теллера. Принц передвинулся в центр ступеньки, и Теллеру пришлось неловко изгибаться, чтобы протиснуться мимо его внушительной фигуры. Когда братишке это наконец удалось, Лютер угрожающе зарычал, и Теллер рванул к выходу.

Я поджала губы, стараясь не расхохотаться.

Лютер перехватил мой взгляд и подмигнул:

– Я хотел лишь развеселить мою королеву.

– Угу. Уверена, это никак не связано с интересом к личной жизни твоей сестренки.

Лютер виновато улыбнулся, спустился по лестнице и остановился в паре дюймов от меня:

– Хочешь, я помогу тебе с танцами. – Он протянул мне руки. – Уверяю, за долгие годы мне пришлось вдоволь напрактиковаться.

Мой взгляд скользнул на замершие в ожидании руки Лютера, и пришлось сильно дернуть себя за поводья, чтобы не сдвинуться с места. Я представила, как мы танцуем вместе – его руки у меня на талии, его лицо в дюйме от моего…

– Нет, – выдавила из себя я, делая шаг назад. – Спасибо, но… нет, не надо.

Кивнув, Лютер опустил руки, и несколько болезненных мгновений, казавшихся часами, мы просто стояли рядом, переступали с ноги на ногу и молчали.

Лютер смотрел на вход в подземную тюрьму, с минуты на минуту ожидая Тарана и Аликс. Мысли его явно были о чем-то другом – в моем присутствии это случалось редко, – и я вдруг стала взглядом шарить по его телу, подмечая каждую подробность.

Ладно. Почему бы не признать правду? Лютер мне нравился. Его мускулистое тело, точеные черты лица, мрачный взгляд, обаятельная улыбка, которую он дарил только мне… Все его черты до единой, даже шрам, – боги, особенно шрам! – словно выбрали для максимального эффекта.

Но ведь Лютер – Потомок. Они все привлекательные. Даже те, кого я презирала, были так красивы, что глаз не отвести.

Вот в чем было дело – в похоти. В физической привлекательности. В плотских побуждениях и в биологической потребности. В естественной реакции моего тела на непосредственную близость к стольким красивейшим особям.

«Тогда почему флирт с Эмонном или с Тараном кажется безобидным, а от одного взгляда на Лютера я оказываюсь в кишащем акулами море с кровавой приманкой в руке?»

Вопреки холодной сырости тюрьмы, моя кожа горела огнем. Я потянула за низкую горловину туники и принялась колыхать ткань, чтобы высушить бусинки пота, проступившие на шее.

Это привлекло внимание Лютера, и его взгляд скользнул мне на ключицу.

– А про шрамы ты вчера говорила серьезно?

Вспомнилось сказанное за ужином.

«Будь Лютер моим королем…»

Я откашлялась:

– Что конкретно?

– Что ты не считаешь, что шрамы нужно сводить?

– Конечно, я так не считаю! – Я помрачнела от напоминания о гадких словах Элеаны. При мысли о Лютере без шрама у меня сердце разрывалось. – Буду кричать и отбиваться, если кто-то попробует свести мои.

Уголок рта у Лютера приподнялся, и у меня возникло ощущение, что он представляет меня такой.

Мои пальцы погладили шрам у горла, тот самый, на который снова и снова бросал взгляд Лютер, когда думал, что я не смотрю.

– Мои шрамы делают меня счастливой. Они все – мои воспоминания.

– Но разве это все не болезненные воспоминания о травмах?

Я пожала плечами:

– Уже нет. Время умеет стирать боль, оставляя в памяти смех.

Лютер нахмурился, играя желваками. Что-то явно его терзало.

– У тебя есть другие шрамы?

– Да у меня все тело в шрамах, – фыркнула я. – Я росла, играя в лесу и влезая в драки. Вряд ли хоть на одном дюйме моего тела никогда не было ссадин или царапин.

– Почему меня это не удивляет? – едко спросил Лютер.

Подняв низ туники, я продемонстрировала сморщенный рубец на бедре:

– Мы с Теллером возомнили себя слишком взрослыми для деревянных мечей для спарринга и попробовали отцовские клинки. – Лютер вытаращил глаза, и я ухмыльнулась. – Такую ошибку мы допустили только раз.

Я сняла тунику через голову, оставшись в плотном бюстгальтере-бандо, повернулась к Лютеру спиной и показала себе на лопатку:

– Я поспорила с мальчишками-одноклассниками, что выиграю у них забег. Я почти победила, когда один из них попробовал поставить мне подножку. Я набросилась на него и упала на разбитую бутылку. – Я глянула через плечо и гордо улыбнулась. – Дело того стоило.

Лютер замер, устремив взгляд на тунику у меня в руках.

Я закатила глаза от его внезапной скромности:

– Это же только кожа. Ты видел меня одетой куда легче, помнишь?

Взгляд его блестящих глаз метнулся ко мне.

– Такое не забудешь.

Пытаясь сдержать расползающийся румянец, я повернулась лицом к Лютеру, показала на розовое пятно высоко на грудной клетке – «Лошадь сбросила», потом закатала штанину, обнажив волнистый шрам на голени – «Запуталась в ржавой цепи, когда купалась».

Лютер приблизился на несколько шагов. Руки у него дрожали, словно от страстного желания потрогать шрамы самому. Интересно, он когда-нибудь видел других взрослых со шрамами или всегда считал себя белой вороной? Если верно второе, то его решение не сводить свои шрамы еще смелее.

И еще любопытнее.

Я повернула к нему предплечье, показывая блестящую полосу покрасневшей кожи, которая тянулась вверх по локтю.

Я затаила дыхание, Лютер взял меня за предплечье и большим пальцем провел по шраму, очерчивая его:

– Все эти раны ты получила прежде, чем проявился твой дар к самоисцелению? – Во взгляде Лютера смешались удивление и тревога.

Я кивнула:

– Этот шрам, наверное, самый свежий. Я подстроила так, что мальчишка, обижавший Теллера, упал в грязь и опозорился перед всей школой. Потом он и его дружки вернулись, чтобы отомстить. – Я поморщилась, вспомнив, как они подкараулили меня по пути домой и избили до крови. – Нельзя недооценивать агрессивных самцов с уязвленным самолюбием.

Пальцы Лютера стиснули мне предплечье, осторожно притягивая меня ближе к себе. Его голос стал низким и сиплым.

– Позволь мне найти его. Я верну ему должок.

Я хохотнула, пытаясь сосредоточиться, вопреки трескучему потоку, который бежал прямо от руки Лютера к моему громко стучащему сердцу.

– Его давно нет в Люмносе. Он пошел служить в армию Эмариона и сейчас в Фортосе.

– Да хоть в посмертном мире, мне плевать. Если он тебя обидел, я найду способ заставить его заплатить.

У меня сердце замерло, а взгляд упал на шрам Лютера, ныряющий ему под камзол.

– У тебя этот шрам единственный?

– Да, – кивнул он. – Ты бьешь меня числом шрамов, а я тебя – длиной своего.

Я расплылась в озорной улыбке:

– Лютер, важна не длина, а то, как ты ею распоряжаешься.

Он застонал и воздел глаза к потолку, но при этом сильнее стиснул мне предплечье, и у меня подскочил пульс.

– Неудивительно, что ты так нравишься Тарану.

– Ну? – подбодрила я Лютера, кивая на его шрам. – Я тебе свои показала.

Лютер долго колебался, потом отпустил мое предплечье. От меня не укрылось то, как его пальцы натыкались на пуговицы камзола, пока он раздевался; ни то, как мышцы его шеи натягивались так, что могли порваться; ни то, как его взгляд метался по подземной тюрьме, останавливаясь на чем угодно, только не на мне.

Вне сомнений, показывать шрам Лютеру не улыбалось, и я уже подумывала махнуть рукой и покончить с его мучениями. Но что-то во мне настаивало, что этот момент важен, что мне нужно увидеть эту его сторону; и, что гораздо важнее, Лютеру нужно, чтобы эту его сторону увидели.

Я пообещала себе не реагировать и не давать Лютеру поводов думать, что шрам он прячет не зря, но, когда камзол упал, у меня перехватило дыхание.

Шрам на лице оказался ничем в сравнении с жутью у него на груди. Ужасный порез, тянувшийся от горла к тазу, посредине был как минимум в дюйм шириной, а по туловищу расползались его бессчетные зазубренные ответвления.

Даже на службе целительницей ничего подобного я не видела. Казалось, молния ударила Лютера изнутри и разодрала ему кожу в клочья. Блестящие полосы оттенков белого и розового с волнистыми краями нарушали гладкость оливковой кожи.

Словно по собственной воле, моя ладонь легла на середину шрама, где повреждение было самым сильным.

У меня кровь закипела от ярости. Такая чудовищная рана появилась не случайно. Она должна была убить. От одной мысли о том, что кто-то так поступил с Лютером, в ушах у меня застучала кровь, а от понимания того, что это случилось, когда он был беззащитным малышом…

– Кто это так тебя? – тихо спросила я, чувствуя, что изо рта, как у гриверны из пасти, может полыхнуть огонь.

– Неважно. Мне тот обидчик навредить больше не может, и я не позволю ему навредить никому другому.

– Скажи мне! – прорычала я. – Почему ты защищаешь его?!

– Я не обидчика защищаю.

Я смерила Лютера недовольным взглядом, но его лицо дышало решимостью, а челюсть казалась стальной.

– Я уже говорила тебе, что сыта по горло хранящими секреты ради моего же блага.

– А я говорил тебе, что сделаю то, что должен, чтобы тебя защитить, даже если ты меня за это возненавидишь.

Злой гортанный рык сорвался у меня с губ. Я попробовала отстраниться, но ладонь Лютера легла на мою, крепко прижав к своей груди.

– Однажды я тебе расскажу, – поклялся Лютер. – Когда смогу. Когда будет безопасно.

– И когда же это случится?

Лютер на секунду задумался, и лицо у него стало плутоватым.

– Переживи Период Оспаривания. Дотяни до Обряда Коронации. Тогда и расскажу.

– Раз ты так уверен, что я переживу Оспаривание, почему бы не рассказать мне прямо сейчас?

– Я уже говорил, у меня много средств обеспечить тебе коронацию. – Лютер улыбнулся. – Мотивирование тебя остаться в живых – одно из них.

Его самоуверенность была раздражающе очаровательной.

– Лютер, чтобы остаться в живых, мне взятка не нужна. Инстинкт самосохранения у меня достаточно силен.

– Ты пригрозила оторвать мне руку в первые же минуты нашего знакомства. Ты несколько раз нападала на королевских гвардейцев. Ты в одиночку пробиралась во дворец. Ты вбегала в горящее рушащееся здание. И все это случилось, когда ты, очевидно, считала себя смертной. При всем уважении, моя королева… – Лютер прищурился, как и я, и приблизил мое лицо к своему, – ваш инстинкт самосохранения – дерьмо.

Смех подавить не удалось. Лютер не ошибался: каждым из тех решений я не стыдилась, а гордилась даже сейчас.

Скрепя сердце я позволила Лютеру сохранить свой секрет и переключила внимание на шрам, так агрессивно рассекавший его тело на две части.

– Как же ты пережил такое ранение?

– Хвала Блаженной Матери Люмнос, – благоговейно ответил Лютер. – Я должен был погибнуть в тот день, но она меня защитила.

Вспомнился альков в его покоях, свечи и сухоцветы, с такой любовью выложенные у мраморного бюста.

– Поэтому ты служишь монарху? Поэтому ты служишь мне? Потому что думаешь, что так расплачиваешься за спасение твоей жизни?

Наши взгляды встретились: в мерцающем море его глаз назревала буря.

– Это сложный вопрос.

– Просто ответь, да или нет.

Лютер переплел пальцы с моими и стиснул мою ладонь, лежащую у него на груди:

– Таких простых ответов не существует.

Мой взгляд скользнул на область его сердца. В ночь нападения на оружейный склад у меня было видение: мы вдвоем стояли на поле смерти, объятом серебристым пламенем, в кольце безжизненных тел и разрушения. Тогда я приложила ладонь к левой стороне моей груди, и Лютер сделал то же самое. Когда видение кончилось, Лютер – настоящий Лютер – стоял передо мной с прижатой к груди ладонью.

Глядя на него сейчас, я видела тот участок бронзовой кожи, что интересно, неповрежденный. Он лежал прямо на пути страшного пореза, но линии шрама огибали его, словно отведенные какой-то другой силой.

– Той ночью, – начала я, – перед тем, как обвалилась крыша… Видение… Мы с тобой на поле боя.

– Да, я помню, – кивнул Лютер.

– Что оно значит? – спросила я, нахмурившись.

– Подозреваю, что послание от Блаженной Матери Люмнос. Хотя, что именно несут в себе ее видения, не всегда ясно. Очевидное на первый взгляд может быть… – Лютер медленно обвел меня взглядом. – Обманчивым.

Я вскинула голову:

– Люмнос и прежде посылала тебе видения?

Поза Лютера стала напряженной, судя по выражению лица, он рассказал мне больше, чем собирался.

– Погодите-погодите, у нас тренировка без сорочек? – Голос Тарана эхом разнесся по подземной тюрьме.

Он кубарем скатился по лестнице, снял тунику через голову, обнажив загорелую грудь, на которой бугрилось больше мышц чем, по моему мнению, мог иметь мужчина.

– Хвала Клану за это!

Аликс замерла на лестничном пролете, глядя на меня и на полуголого Лютера, который стоял вплотную ко мне, сжимая мою ладонь в своей. Она молча оценивала обстановку.

– Могу увести здоровенного болвана и вернуться позднее.

Я отскочила от Лютера слишком быстро и неловко, чтобы это напоминало что-то помимо признания вины.

– Не стоит, – выпалила я. – Мы просто… То есть… Ну, да ты спускайся.

Я собралась одернуть тунику, но Таран обнял меня за плечи, прижав к себе.

– Аликс, ты слышала королеву! – пошутил он. – Снимаем сорочки! Показывай, чем богата!

Я вынырнула из его тисков и одернула тунику:

– Фу, как по́шло, Таран. Аликс – твоя родственница.

– Дальняя родственница. Четвероюродная кузина. И Дом Корбуа никогда не позволял такой глупости, как родство, мешать хорошей случке.

– Чрезвычайно по́шло. Такие случки могут привести к уродству и слабоумию. – Я подбоченилась и задумчиво на него посмотрела. – Если подумать, Таран, это многое в тебе объясняет.

Таран зло ухмыльнулся:

– Смелые слова для девушки, которая не умеет ставить заслоны.

Таран выбросил вперед кулак, и клубок шипящей тени со свистом полетел мне в лицо. Я невольно подняла руку, но, приблизившись ко мне, клубок замедлился и увеличивался в размере, пока не облепил мне голову. Тьма заслонила от меня мир, оставив в поле зрения бесконечную мрачную пустоту.

Я сделала шаг назад, но клубок остался со мной, ослепленной и потерянной. Чьи-то руки защекотали мне бока, я, взвизгнув от удивления, начала дико биться, но мои кулаки задели только ткань: Таран скользнул за пределы моей досягаемости.

– Вообще-то я твоя королева! – заорала я. – Почти уверена, тебе на меня нападать нельзя.

– Урок первый! – объявил насмешливый голос Тарана. – На тренировках звания не действуют. Законной добычей может стать любой, даже ты, королевушка.

Тенистая сфера спала, перед глазами снова возникла подземная тюрьма.

– Ладно. Но как только научусь управлять своей магической силой, я это припомню. И возмездие будет жестоким.

– Хорошо, – отозвался Лютер.

Он полностью оделся и скрестил руки на груди. Лицо ему заслонил внушительный фасад безжалостного принца. Увидеть ледяную маску в присутствии его друзей я не ожидала.

– Используй эту эмоцию. В прошлом ты применяла магическую силу, когда тебя доводили до эмоционального предела.

– Для нашей расы такое нормально, – добавила Аликс. – Божественность подпитывается эмоциями. Впервые она обычно проявляется, когда Потомок сильно злится или находится под угрозой.

Я нахмурилась, думая о любопытном голосе, упивавшемся моей неуравновешенностью.

– Так эта божественность – частица богини Люмнос?

– Не совсем, – ответила Аликс. – Мы почитаем членов Клана как богов, но в их родном мире у них были свои божества. Частицу той божественной силы они принесли с собой в Эмарион. Божественность жила в Блаженной Люмнос так же, как она живет в тебе.

Мне стало неуютно от мысли, что какое-то далекое божество злобным шпионом укрывается у меня в душе. Особой религиозностью я никогда не страдала, но если у меня и была личная преданность божественной силе, то Вечнопламени и Старым Богам смертных, а точно не какой-то безымянной силе, к которой была привязана сама Люмнос.

– Умением вызывать божественность в спокойном состоянии так быстро не овладеешь, – проговорил Лютер. – Пока добирайся до нее через эмоции, как сумела в тот первый вечер. – Он многозначительно посмотрел на меня, и я содрогнулась от воспоминаний.

Под безжалостной маской, которую так старательно натягивал Лютер, я видела его истинные чувства – сияющую гордость тем, что мне удалось той ночью, и нетерпеливое ожидание моих дальнейших успехов.

Как могла я объяснить Лютеру, что та ночь стала худшей в моей жизни? Как объяснить, что малейшее проявление моей магической силы напоминало обо всем и всех, кого я в итоге потеряю?

Лютеру не понять. Никому из Потомков не понять. Божественность была их вторым «я».

Но даже если они вдруг поймут, ситуацию это не изменит: если я не научусь управлять своей магической силой, погибну в ближайшие недели. Все я потеряю при любом раскладе, и куда раньше, чем планировала.

Поэтому я кивнула и растянула губы в покорной улыбке:

– Давайте начнем.