Я начинала гадать, не меряют ли Потомки время годами собачьей жизни, потому что похороны, которые, как уверял Лютер, «продлятся максимум час», растянулись, как мне казалось, на три десятилетия.

Выступающие лились нескончаемым потоком, произносили слова уважения покойному королю, ни в одном из которых искренности не чувствовалось. Даже надгробная речь Лютера получилась сухой и бесстрастной, без намека на многогранные эмоции, с которыми он описывал их сложные отношения мне без свидетелей.

Реми и Гэрет рассказали о том, как король отстаивал интересы семьи, главы Двадцати Домов – о важных сделках, которые он помог заключить; посланцы других девяти королевств выразили соболезнования своих монархов и подчеркнули важность наших долгосрочных союзов.

Последняя группа заинтересовала меня больше всего. Так и подмывало броситься на огороженный участок, где иноземных посланцев сторожил многочисленный контингент стражей под командованием Аликс, и закидать вопросами об их королевствах. Судя по напряженному вниманию, с каким меня разглядывали иноземцы, им страстно хотелось того же.

Речи чередовались с выступлениями люмносских музыкантов, исполнявших песни в честь покойного короля. Прямо сейчас небольшой оркестр играл совершенно отвратительное произведение, по заверениям дирижера бывшее у Ультера в числе любимых.

То, что оркестранты играют одно и то же произведение, стало понятно не сразу, поэтому выступление не задалось.

– Если я погибну на Оспаривании, мои похороны превратятся в такой же маскарад, или меня просто швырнут в безымянную могилу и начнут славить следующего монарха? – спросила я.

Таран задумчиво хмыкнул:

– Ну, ты и так будешь валяться в могиле, а мы – и так сидеть здесь на своих местах. Наверное… мы закидаем тебя бревнами и совместим похороны с праздником.

Корбуа, сидевшие рядом с нами, обменялись полными ужаса взглядами, а мы с Тараном – озорными улыбками.

Пока длилась похоронная церемония, мы с ним успели подружиться. В Таране имелось что-то мигом мне приглянувшееся. Как все Потомки, он был невероятно, пугающе красивым, но, в отличие от своих родичей, не скупился на улыбки и смех. На мою дерзость Таран отвечал молниеносными остротами и относился ко мне не как к смертной и не как к королеве, а как к равной.

В первый час мы заливались хохотом всякий раз, когда Таран смотрел на мое черное платье. Поклявшись называть меня «Ее Депрессивное Величество, королева Дием, Монаршья Похоронщица» до конца дней моих, он обнял меня за шею и принялся дразнить других членов семьи.

У меня возникло смутное подозрение, что это подчеркнутое дружелюбие Тарана на деле было проявлением милосердия с целью защитить меня от жестокости его родных. Фокус не удался: я по-прежнему остро чувствовала каждый недобрый взгляд, каждый возмущенный шепот, но Таран отнесся ко мне по-доброму, а такое не скоро забудешь.

– Так Оспаривание проводится на этой арене? – спросила я, и Таран кивнул.

Я обвела взглядом кроваво-красное пятно собравшихся, попробовала вообразить их болеющими за меня, но смогла представить лишь их перекошенные от отвращения лица, как в момент моего прибытия.

– Зрители тоже будут в красном?

– Только если решат, что ты погибнешь.

– Значит, будут.

– Ты не погибнешь на Оспаривании, – вмешался Лютер.

– Ты этого не знаешь, – возразила я.

– Может, он планирует убить тебя до Оспаривания, – предположил Таран.

Я нахмурилась:

– Дельная мысль! Надо будет поболтать об этом с Сорой.

С площадки у нас над головами донеслось негромкое ворчание.

– Ты не погибнешь, потому что я этого не допущу. – Лютер сильно напряг плечи и не сводил глаз с поверхности арены. – У нас в арсенале немало средств добиться твоей коронации. Я использую все, которые понадобятся. Ты должна занять трон.

Я поджала губы, чтобы сдержать улыбку. Да, я по-прежнему злилась на то, что Лютер отругал Элинор, но его грубоватое, чрезмерно опекающее заступничество не могло не растрогать.

Я коленом задела колено Лютера, заставляя взглянуть на меня. Смотреть на его суровое лицо было чуть ли не больно теперь, когда я понимала, что это выражение – плод долгих лет изоляции, на которые Лютера обрекли его магическая сила, его семья, его судьба. Таким был публичный Лютер. Бессердечный принц.

Только я знала, как дела обстоят на самом деле.

– Ты не погибнешь, – повторил Лютер, сверкая глазами.

Мой взгляд упал на тело короля. На миг мне представилось, что это мой погребальный костер – мой труп искорежен и окровавлен в проигранном бою, мои отец и брат рыдают на арене.

В горле защипало.

– Обещаешь? – шепотом спросила я, вспоминая его слова.

«Обещание я выполняю, Ваше Величество. Чего бы это ни стоило».

Лютер кивнул:

– Обещаю.

– Лютер! – резко окликнул его Реми. – Стихотворение.

Лютер вытащил из внутреннего кармана сложенный листок бумаги и вернулся на сцену.

Он заговорил – его голос загудел над ареной:

– Большинству собравшихся известно, что Рафеол, предназначенец короля Ультера, погиб много лет назад. Рафеол был талантливым поэтом, и когда Ультер взошел на трон, написал оду во славу его правления. Хочу зачитать вам отрывок из того опуса.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза, слушая, как Лютер глубоким голосом читает красивые, мелодичные стихи. Преданность Рафеола своему коронованному другу чувствовалась в каждой строчке – мы все плакали и смеялись над тем, как он перечислял подвиги Ультера на поле боя и в мирной жизни.

– Я и не знала, что у Ультера был такой друг, – призналась я. – Когда погиб Рафеол?

Элинор подалась вперед, так что ее лицо оказалось вплотную к моему.

– Менее чем через месяц после коронации Ультера. Его отравили посланники Дома-соперника. Душераздирающая история.

– Соперники отравили лучшего друга короля?

Элинор кивнула:

– Вскоре после коронации Ультера обманули торговые партнеры. Он решил продемонстрировать свою силу до Оспаривания и уничтожил их Дом. Он захватил собственность нерадивых партнеров, приказал им покинуть Люмнос, присоединиться к другому Дому или влиться в ряды Бездомных Потомков, живущих на окраине нашего королевства.

– И все из-за обмана в бизнесе?

– Дальше стало еще хуже. – Элинор сокрушенно вздохнула. – Старейшина того Дома решила, что терять им нечего, отравила Рафеола редким ядом и в обмен на противоядие потребовала от Ультера восстановить их Дом в правах. Она даже настаивала на обременительном договоре, чтобы Ультер не покарал ее Дом впоследствии.

– И Ультер не согласился?

– Согласился. Старейшина дала ему противоядие, но не то. А договор она составила так хитро, что Ультер ничего не мог поделать. Рафеол умер, а Ультер не мог отомстить, не потеряв магическую силу.

– Ужас! – охнула я. – Неужели убийца осталась безнаказанной?!

– Нет, не осталась. Тут дела и становятся хуже. Договор она составила хитро, но недостаточно хитро, потому что связала им лишь Ультера, а не остальных Корбуа. Король отомстить не мог – зато могли его братья.

Я вскинула брови:

– И что же они сделали?

Элинор пожевала губу и нервно глянула на дядей:

– Обнулили весь Дом.

Я развернулась, чтобы посмотреть Элинор в глаза.

– Обнулили? В смысле?..

– В смысле истребили. Всех до единого. За ночь уничтожили целую семью.

– Даже… даже детей? Невинных?

Ответом мне была грустная, болезненная гримаса.

Я снова села прямо, глядя на Реми и Гэрета, а в ушах у меня громко стучала кровь.

– Ультер от потери друга так и не оправился, – продолжала Элинор. – Советниками он впредь назначал лишь своих братьев и племянников, а жить и работать во дворце позволял только Корбуа. Представителям других Домов он доверять отказывался.

У меня болезненно сжималось и разрывалось сердце.

– А Лютер… Он принимал участие в убийствах? – Я нервно сглотнула – слышать ответ мне не слишком хотелось, но следовало.

– Нет-нет, – зачастила Элинор. – Лютер в то время еще не родился.

Я ссутулилась от облегчения.

Таран хмуро на меня глянул:

– Ты впрямь считаешь, что Лютер стал бы участвовать в чем-то подобном? – Лицо у него было обиженным, чуть ли не оскорбленным, словно я обвинила его.

– Я едва знаю Лютера, – пробормотала я, чувствуя, что заливаюсь краской. – Понятия не имею, на что он способен.

Таран покачал головой и отвернулся.

Меня стало терзать чувство вины.

– Новых друзей король не завел? – спросила я. – Ни с кем не сблизился?

– Рафеол был его предназначенцем, – невозмутимо ответила Элинор.

– То есть он даже не пытался?

– Рафеол был его предназначенцем, – повторила она, странно на меня глядя.

– У смертных нет предназначенных судьбой, – сказал Таран кузине. – Она не понимает, что это значит.

Элинор удивленно вытаращила глаза, на лице у нее отразился шок.

– Ты впрямь не знаешь нашу культуру?

Я пожала плечами:

– Только то, чему учат в школах для смертных.

– И чему же там учат? – спросил Таран. – Что Потомки – злобные чудовища, которые рыщут, готовые сожрать смертных?

– Напротив, – съязвила я, – нас учат, что вы прекрасны и несете смерть всем, кто говорит обратное. – Смешки Тарана я вполне могла вынести, но надменность, с какой Потомки говорили о смертных, неизменно меня бесила. – Информацию, которую позволено знать Потомкам, определяет монарх. Тех, кто пытается узнать больше дозволенного, Потомки насаживают на клинки. – Я показала на Реми и Гэрета. – Изъяны в моем образовании можешь обсудить с теми двумя и с их Стражем Закона.

С лица Тарана вмиг исчезли все следы осуждения.

– Прости, я не представлял, что это так, – тихо сказал он.

Я стиснула зубы и снова повернулась к Элинор:

– Предназначенные судьбой… Можешь объяснить мне, что в них особенного?

Элинор кивнула:

– Мы, Потомки, можем быть родственниками, можем быть друзьями. Также мужчина и женщина могут стать мужем и женой, но для нас брак лишь церемония обмена кольцами и клятвами. Женятся и выходят замуж по множеству причин – и по любви, и ради политической выгоды, нужных союзов, денег, – так что расходиться и вступать в брак по новой можно сколько душе угодно. Но предназначение судьбы… – глаза Элинор благоговейно заблестели, – это куда больше. Предназначение судьбы порождается только искренней дружбой или настоящей любовью.

Я скептически на нее посмотрела:

– Как романтично…

Элинор мечтательно улыбнулась, не замечая моего цинизма:

– Попробовать совершить ритуал предназначенцев могут любые два Потомка, но связующая магия сработает, лишь если чувства обоих искренни и бескорыстны. И он, и она добровольно соглашаются поддерживать друг друга и в жизни, и в смерти. Став предназначенцами, они связывают свои души на веки вечные. Эти Потомки становятся братьями или сестрами по судьбе, а это намного больше, чем даже близнецы, это крепче и выше всех мыслимых связей. Близко подружиться с кем-то еще или в кого-то влюбиться просто не получится. Никогда. Так что если муж и жена станут еще и предназначенцами друг для друга – это вообще какой-то невероятный союз…

– А если кто-то из них умрет?

– Оставшийся будет одинок, пока тоже не умрет. Это наследие членов Клана, которые пожертвовали бессмертием ради своих смертных возлюбленных.

– Предназначение судьбы – это не просто стать назваными братьями или назваными сестрами. А если предназначенцы – мужчина и женщина, то это не просто любовные отношения мужчины и женщины, – вставил Таран, глаза которого так же засверкали. – Ваши тела становятся словно бы половинами целого. А если слишком долго находишься вдали от своего предназначенца, то заболеваешь. Говорят, даже умереть можешь.

– Я слышала, предназначенцы ощущают эмоции друг друга, – добавила Элинор. – И со смертью магическая связь не обрывается. Умерший первым остается в лимбе, пока к нему не присоединится другой. Достойность посмертия у них оценивается вместе, как у одной души.

– Это так трогательно! – радостно вздохнул Таран.

– Вы меня на это предназначение судьбой не подпишете, – пошутила я. По взгляду Тарана и Элинор казалось, что у меня выросла вторая голова. – Похоже, оно требует огромной самоотдачи, и очень… неотменяемо. Так, а если предназначенцами становятся муж и жена, чем предназначение лучше того же брака?

– Все дело в твоем предназначенце, – проговорила Элинор, растягивая последнее слово, будто им объяснялось все. – Быть так крепко связанным с тем, кого любишь, даже после смерти… Это величайшее чудо на свете.

Таран подался к нам с дикой ухмылкой:

– Говорят, секс со своей предназначенкой умопомрачителен.

Элинор замахала на Тарана рукой, хотя, судя по ухмылке, была с ним согласна.

– Связь предназначенцев священна, – добавил Таран. – Ее уважают все Потомки, вне зависимости от королевства. Если один из предназначенцев попадает в тюрьму, другому позволяется постоянно его навещать. Разлучать предназначенцев – оскорбление самого Клана.

Я откинулась на спинку диванчика, стараясь представить себе связь настолько интимную и нерушимую, чтобы отдать половину своей души другому, доверить ему защищать ее и хранить вечную верность. Вспомнилось брачное предложение Генри, которое я едва не отвергла, и в животе образовалась жуткая пустота.

– А как понять, что впрямь любишь кого-то достаточно сильно, чтобы стать предназначенцами?

– Ну, обряд очень прост, – прощебетала Элинор. – Пускаешь себе немного крови, навеки посвящаешь себя другому, и, если ваши чувства достаточны, магия делает остальное.

Вообще-то меня тревожила не специфика обряда, но слова Элинор привлекли мое внимание.

– Если магия не «включается», значит, ваша любовь не достаточно сильна?

– Такое случается сплошь и рядом, – ответил Таран.

– Это хуже всего, – простонала Элинор. – Наблюдать – сущее мучение. Некоторые пары устраивают пробный обряд, чтобы не опозориться. Теоретически связь может быть односторонней, поэтому…

– Что?! – вскричала я, чем привлекла внимание сидевших рядом Корбуа.

Таран улыбнулся моему выплеску эмоций:

– Обряд нередко начинают без свидетелей, дабы убедиться, что магия работает. Если связь устанавливает один человек, то и другой почти наверняка сможет.

– Но бывают и исключения?

– Очень редко, но бывают, – согласилась Элинор. – Они называются ненужными предназначениями. Это наихудшие проявления связи – ты обречен быть рядом со своим предназначенцем, чувствовать его радость и боль, но никаких преимуществ не получаешь, всю жизнь остаешься одиноким. – Элинор поморщилась, словно сама мысль об этом причиняла ей боль. – Страшнее судьбы не представишь.

Я присмотрелась к парочкам, сидевшим вокруг нас:

– Кто предназначенцы Дома Корбуа?

Элинор и Таран обменялись напряженными взглядами. Их лица перекосились от общей боли.

– Члены королевской семьи не проводят обряды предназначения. – Элинор поникла. – И даже в брак вступают не по любви, а только ради стратегических союзов. Дядя Гэрет пригрозил, что, если я проведу обряд предназначения без его согласия, меня вышлют из королевства.

Таран негромко заворчал, но, судя по мрачному выражению лица, он получил ту же угрозу.

Я, прищурившись, посмотрела на трон, на котором сидел его отец. Чем лучше я узнавала Гэрета, тем больше он меня бесил. Завести предназначенца мне ничуть не улыбалось – мысли о простом браке с Генри не давали мне спать по ночам, – зато в любовь я очень даже верила.

За годы службы целительницей любовь я видела бесчисленное множество раз. Отчаянные, пронзительные мольбы спасти тяжело больного супруга, судорожные всхлипы облегчения, когда больной выздоравливал. Пожилые пары, не растерявшие преданность за десятилетия превратностей судьбы, которые прощались друг с другом навсегда. Здоровые супруги, умиравшие через несколько дней после своих партнеров, потому что их сердца отказывались биться в мире, в котором не билось сердце их половины.

Мне доводилось видеть любовь, которой не дали расправить крылья. Если я могла спасти своих новых друзей от такой трагедии – Пламя Пламенное, я впрямь завела друзей среди Потомков? – то побороться за это стоило.

Я вызывающе глянула на Тарана и Элинор:

– Передайте родным, что проводить обряды предназначения они могут, с кем им приспичит. Я отменяю приказ Гэрета. Если ему это не понравится, он может обсудить это с королевой.

Таран с надеждой на меня посмотрел:

– Ты серьезно?

– Думаешь, я позволю кому-нибудь встать между моими любимыми кузенами и умопомрачительным сексом?!

Таран с Элинор посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Прости, Элли, теперь она точно моя любимая Корбуа! – радостно заявил он.

– И моя тоже! – засмеялась Элинор.

– Стоило мне отойти на пару минут, и вы уже говорите о сексе?

Мы втроем подняли головы и увидели, что над нами, вскинув брови, возвышается Лютер.

– Дием отменяет запрет на обряды предназначения среди членов королевской семьи, – ухмыляясь, сообщила Элинор. – И все во имя хорошего секса.

Таран притянул меня к себе и радостно улыбнулся кузену:

– Мы любим женщин с такими приоритетами в приказах, правда, Лю?

Пронзительный взгляд Лютера пригвоздил меня к месту.

– Да, любим, – согласился он с очаровательной мягкостью.

Я корчилась под его пристальным вниманием:

– Передай Элеане мое «на здоровье». Не забудьте прислать мне приглашение на ваш обряд предназначения. – Я старалась беззаботно щебетать, но слова звучали с горечью.

Таран фыркнул так громко, что смешок эхом разнесся по королевской ложе, и к нам повернулось множество лиц.

Лютер снова вклинился в свободное место рядом со мной; его тело прижалось к моему с кружащей голову силой. Сидел он неестественно прямо, не меньше моего чувствуя внимание собравшихся к нашему разговору.

– Элеана никогда не стала бы моей предназначенкой, – сухо сказал Лютер. – Наши отношения не имели ничего общего с любовью.

– Ты любил ее достаточно сильно, чтобы не расставаться с ней годами, – возразила я.

– Нет, Элеана и ее семья преследовали меня годами. Элеана хотела стать королевой-консортом, мой отец хотел союза с Домом Гановерр. А я хочу… – Мышца у челюсти Лютера дернулась: он заставил себя прикусить язык.

– Чего же ты хочешь, Лютер?

Его взгляд медленно скользнул ко мне. Лютер держал меня, как бабочку в ладонях, – трепещущую от его прикосновения и гадающую, погубит он ее или нет.

Волоски у меня на шее встали дыбом, когда Лютер прильнул губами мне к уху и низким грубым голосом проговорил:

– Того, что мне не достанется.

С моих губ сорвался тихий хриплый возглас. Листок со стихотворением громко хрустнул в руке Лютера, когда его пальцы крепко сжались в кулак. За спиной у нас Элинор засмеялась над чем-то сказанным Тараном, и Гэрет, вскочив со своего места, бросился к нам:

– Клянусь Блаженной Матерью, вы четверо можете умерить свое детское хихиканье? Вообще-то вы на похоронах. – Взгляд Гэрета впился в меня. – Мало неуважения вы сегодня выказали?

Горячая краска залила мне щеки. Я отпрянула от Лютера, вперив взгляд в колени, хотя чувство вины мало относилось к нагоняю Гэрета и куда больше к тому, как пылала моя кожа.

– Дядя Гэрет, – позвала сидевшая сзади Элинор, – виновата тут я, а не она. Я…

– Ты не прав, дядя, – громко перебил Лютер. – Как всегда, набрасываешься на невинных жертв.

Все сидящие в ложе замерли, словно Лютер переступил черту, которую я пока не видела. Я посмотрела на Эмонна, который глядел на него с раздражением, потом на Тарана, который казался удивленным и настороженным.

Лютер вызывающе поднял подбородок:

– Похороны Потомка – время праздновать. Уверен, покойный король счел бы за честь то, что мы смеемся.

– Как же близок ты был к моему брату, – ухмыльнулся Гэрет, подойдя ближе. – Какой особенный доступ ты имел к нему, когда его настигла безвременная смерть.

Теперь даже я затаила дыхание.

– Как примечательно, что ты так же сблизился с нашей новой молодой королевой, – добавил Гэрет. – Интересно, твои амбиции обрекут ее на такую же судьбу?

Казалось, Лютеру скучно, а слова Гэрета его ничуть не уязвили, но я-то видела фальшь, точнее, чувствовала, что́ за ней скрыто. Его сильная аура пульсировала у моей кожи; горячие волны ярости, исходившие от Лютера, чуть ли не обжигали.

Я открыла рот, чтобы вмешаться. Лютер бросил листок со стихотворением и стиснул мне ногу, удивив этим так, что я прикусила язык.

– Дядя, ты определенно эксперт в нанесении ударов по своим родным, – невозмутимо проговорил Лютер. – Хотя ты предпочитаешь самых маленьких и слабых.

– Лютер! – предостерегающе прорычал Таран.

Его обычная улыбка померкла, и я впервые увидела, как из-под его уживчивости и легкого нрава проглядывает пугающий воин.

Лютер бросил на него взгляд, а лазурные глаза Тарана будто назвали его предателем.

Каким-то образом я оказалась в темной, опасной пещере семейных секретов. Я убила бы за то, чтобы увидеть реакцию Элинор, но не смела шевельнуться. Краем глаза я посмотрела на Эмонна. Он сосредоточил внимание на верхней части моего бедра, которую сильно стиснули пальцы Лютера.

Гэрет резко хохотнул:

– Зачем тебе поднимать кулак, дорогой племянник, если тебя, кажется, устраивает то, что всю работу за тебя сделает Оспаривание? Приводишь ее сюда в черном платье, позволяешь смеяться и улыбаться, пока королевство скорбит. После твоих советов очередь Оспаривающих протянется до самого Фортоса. Я недооценивал твои амбиции.

Пальцы Лютера сильнее стиснули мне бедро. Возникло ощущение, что здесь, в королевской ложе, сейчас состоится Оспаривание совсем другого вида.

Собрав волю в кулак, я вырвалась из тисков Лютера.

– Единственный человек, который выбирает мне наряды, позволяет мне смеяться и улыбаться – это я сама, – холодно проговорила я. – Хотя я непременно вспомню ваши интереснейшие замечания, когда стану выбирать себе новых Стражей.

– Если до этого вообще дойдет, – пробурчал Гэрет.

– Дойдет обязательно, – широко улыбнулась я и приблизилась к Гэрету на пару шагов, чтобы мой голос слышал только он. – И когда дойдет, вы станете вымаливать у меня малейшие крохи милости, так же, как вымаливали у Ультера.

Ответный гнев Гэрета мог сровнять с землей гору.

– Ты, горлопанка дерзкая…

– Осторожнее, дядя, – пророкотал Лютер. – Она королева, а я по-прежнему Страж Закона. Казни – моя прерогатива.

Гэрет стоял, опустив руки, пальцы у него дергались. Он продолжал хмуриться, я – улыбаться, ненависти у нас в лицах было примерно поровну. Гэрет прищурился, потом резко развернулся и зашагал к трону.

Я хлопнулась на свое место и прикусила язык, чтобы сдержать поток слов, угрожавших сорваться с языка. В нашем ряду царило гробовое молчание. Никто не решался заговорить, всех слишком потряс только что разыгравшийся спектакль.

– Сиди спокойно, – тихо, но твердо сказал Лютер.

Природному упрямству вопреки, я послушалась.

– Не смотри на него. Не показывай им, что он тебя задел.

– Он и не задел! – рявкнула я, но в очередной раз послушалась.

Лютер вытянул ноги, как казалось, полностью расслабившись, и оперся на сиденье у меня за спиной. В процессе он смахнул мне волосы с плеча и большим пальцем погладил шею – жест получился таким быстрым, что вполне мог быть случайным.

Устремив вперед неподвижный ледяной взгляд, Лютер чуть заметно наклонил голову ко мне.

– Гэрет опасен, – зашептал он. – Одно дело, когда его провоцирую я. Без благословения моего отца на меня он не нападет. А вот на тебя…

– Я не боюсь Гэрета, – процедила я. – Он, может, и опасен, а я, да проклянут меня боги, смертоносна!

Хвастовству вопреки, я не слишком верила собственным словам. Сжав в кулаки лежащие на коленях руки, я пыталась игнорировать дурное предчувствие, что совершила серьезнейшую ошибку.