Вопреки всем моим протестам, в день похорон явилась группа слуг, чтобы переселить меня в королевские покои.

Многокомнатные покои монарха утопали в роскоши, но мне совершенно не хотелось возвращаться на место странной встречи с покойным королем, а близость нынешней комнаты к покоям Лютера создавала ощущение комфорта, о котором я старалась не думать слишком много. Я неохотно согласилась переселиться, после того как Лютер заверил, что смертное ложе Ультера убрали, и когда упомянул, что покои монарха сообщаются с жилищем гриверны.

Сора пришла в восторг оттого, что я оказалась у нее под боком. Широкие арки вели из главной гостиной в королевскую спальню, выходившую на ее насест, и Сора протиснулась сквозь них так далеко, как позволяло ее огромное тело. Она довольно урчала, устроив чешуйчатую голову на диванных подушках, которые я сложила горкой, и золотыми глазами наблюдала, как я меряю шагами просторную спальню, залитую светом камина.

Я понятия не имела, что ждать от похорон Потомка, и слишком много думала об Оспаривании, чтобы выяснить это заранее.

А сегодня в довершение всего оказалось, что спросить некого. Корбуа отбыли несколько часов назад, чтобы пообщаться с представителями других Домов до начала церемонии. Реми настоял, чтобы я позднее прилетела на Соре – одна.

– Сора, если бы ты только могла говорить! – простонала я, перебирая стопку платьев, которые вытащила из шкафа. – Ты наверняка стала бы фантастическим советником.

Сора хрипло фыркнула и щелкнула зубами, словно говоря: «Ты права, мать твою!»

Элинор забила мне шкафы одеждой всех цветов и фасонов, но переоценила – видимо, напрасно – силу моего ума и не рассортировала вещи по ситуативному принципу.

Я вытащила скромное, ничем не украшенное черное платье и подняла, показывая Соре:

– Как думаешь, подойдет такое для похорон короля?

Черные зрачки ее змеиных глаз расширились, потом сжались. Сора рыкнула на меня, из ноздрей у нее повалил дым.

– Слишком простое? – Наморщив нос, я посмотрела на другие имеющиеся у меня варианты. – Если бы прикидывалась наивной ветреной дурочкой, что бы ты надела? – На глаза мне попался клочок блестящей алой ткани. – Наверное, что-то подобное, – пошутила я, вытащив облегающее платье со шнуровкой на спине и бедрах.

У Соры вырвалась пронзительная трель, в которой, могу поклясться, звучало согласие.

Я приложила кричащее платье к себе, покачала бедрами – ткань начала блестеть и переливаться.

– Если бы я надела такое на похороны смертного, следующей похоронили бы меня.

Сора стала бить по полу хвостом с пушистым кончиком, потом подняла голову с подушек и настойчиво толкнула меня в лодыжку.

– Да, это слишком. Скоро наступит время громких заявлений. Сегодня мне стоит слиться с толпой и не отсвечивать.

Взгляд золотых глаз метнулся к короне, парящей у меня над головой, словно говоря: «Ну, удачи тебе в этом».

Вздохнув, я скинула одежду и натянула простое черное платье. Открытая спина впечатляла сильнее, чем мне думалось: вырез оказался чуть ли не до неприличия глубоким. Я подавила порыв его прикрыть.

Я понемногу привыкала к роскошным платьям, которые носили большинство придворных дам, но чувственность, с какой Потомки выставляли напоказ обнаженную плоть, продолжала сильно пугать. Я своего тела не стыдилась, но и особой гордости не испытывала. Оно просто служило мне как средство достижения цели в работе, в сражениях или в сексе. Я представить не могла, что кто-то станет восхищаться им.

Даже с Генри я в упор не видела себя объектом желаний. В детстве мы купались нагишом и раздевались до белья, чтобы спастись от летнего зноя. В том, чтобы обнажиться перед ним, для меня никогда не было ничего интимного, даже после того как наши отношения перестали быть платоническими.

Волосы я оставила распущенными, завесив белоснежными прядями обнаженную спину. В отличие от мира смертных, среди Потомков, обожающих краситься в невероятные цвета, мои странные волосы выглядели совершенно нормально. Элинор предупредила, что завсегдатаи дворца скоро начнут осветляться в дешевой попытке подольститься ко мне.

– Ну, что скажешь? – спросила я у Соры, расправила юбки и покружилась. – Кажусь я безобидной и невзрачной?

Сора негромко хмыкнула, поднялась и через аркаду ушла к насесту.

– Будем считать, что это значит да, – пробормотала я, задрав юбки, прикрепила к бедрам два ножа и прошагала за ней на каменный балкон. День выдался ясный, прохладный, но не ветреный – идеальный для полета.

Я погладила Сору по бедрам, восторгаясь стальными мышцами, перекатывающимися под рыжеватой шерстью, пригляделась к месту, где на львином теле сходились крылья, и настороженно на нее посмотрела:

– Мне надеть на тебя седло или?..

Сора вытянула шею к небу, неожиданно вскрикнула и принялась бить хвостом, едва не задевая мне голень.

– Ладно-ладно! – взвизгнула я и подняла руки в знак капитуляции, чтобы уклониться от очередного удара. – Никакого седла. Понятно.

Сора низко присела и сложила вокруг меня крылья, молча приглашая на нее сесть. А я, как дура, вместо этого глянула с края балкона. У меня аж живот свело: так далеко было до земли.

– Ты ведь не дашь мне упасть? Ты поклялась сделать все, чтобы я не погибла?

Я почувствовала рывок и, повернувшись, увидела, что шлейф моего платья зажат у Соры в зубах. Она встала на дыбы, оттаскивая меня от края балкона. Я засмеялась, когда Сора выпустила платье, носом подтолкнула меня в бок и нетерпеливо фыркнула.

– Ладно, я доверяю тебе, – согласилась я с улыбкой, собрала юбки и перекинула ногу Соре через спину.

Она терпеливо ждала, пока я ухвачусь ей за лопатки, потом заворковала, задавая вопрос.

Я глубоко вздохнула и закрыла глаза:

– Ну, девочка, покажи, что умеешь.

С торжествующим воплем Сора оттолкнулась сильными задними лапами. Несколько взмахов могучими крыльями, и мы взмыли в небо.

Из груди у меня вырвался ликующий смех. Мой восторг вызвал у Соры гордость: я почувствовала ее через нашу с ней связь. Стоило глянуть вниз, живот снова начинало крутить, но беспокойство быстро вытесняла радость.

В прогулке по облакам верхом на Соре было что-то раскрепощающее. Меня больше не сковывали ни тревога об Оспаривании, ни придворная политика, ни ощущение, что на пороге войны королевство расколется. Здесь я чувствовала блаженную беззаботность. Мои проблемы не исчезли, но они крепились к земле, а я улетела в небо.

Я и не помнила, когда раньше была такой счастливой, такой свободной. Может, и не была никогда.

– Невероятно! – крикнула я, легонько сжимая сухожилие, которое соединяло Сорино крыло со спиной. – Что скажешь, если мы с тобой улетим и больше не вернемся?

Громко взревев, Сора сложила крылья под таким углом, что мы взмыли ввысь, потом рванули к земле так резко, что у меня душа ушла в пятки. Сора пела от счастья, продолжая взмывать и пикировать, входить в повороты и виражи.

От леденящего ужаса я теряла целые годы жизни, но у меня их оставалось предостаточно, и осадить Сору я не могла. Ее детская взбалмошность была прекрасной музыкой. Сора играла, показывая мне свой мир в тот драгоценный миг, когда ее золоченые цепи временно стали такими же невидимыми, как мои.

Внизу размытым пятном мелькнул лес Люмноса – миг нашего ликования прошел слишком быстро и закончился, когда показалась огромная овальная арена. С одной стороны располагались посадочные места королевской семьи – мягкие кресла и диваны с подушками, разительно отличавшиеся от каменных скамей, рядами огибавших сооружение.

Тем утром Лютер снова пришел ко мне с завтраком и кратким обзором сегодняшнего события. Нужно признать, он очень подкупал меня этим – ежедневными завтраками в постель, не советами. Из его разъяснений я знала, что Сора посадит меня в центр площадки, где я начну церемонию, положив последнее символическое полено на погребальный костер Ультера. Я так сосредоточенно перебирала в голове наставления Лютера, что мы почти успели приземлиться, прежде чем я заметила, что наряды у присутствующих разных оттенков алого.

За исключением небольшой группы в черном в верхнем ряду, абсолютно все были в ярчайшем алом, многие с украшениями и в сверкающих блестках. Даже Дом Корбуа с ног до головы нарядился в малиновое с чем-нибудь блестящим на свету.

На расстоянии эффект был завораживающий – арена напоминала рубин без единого изъяна, грани которого сияли в лучах полуденного солнца.

Когда мы подлетели ближе, «рубин» стал больше напоминать блестящую лужицу свежепролитой крови.

Когтистые лапы Соры коснулись песчаного центра арены, встретив волну ахов и охов и море полных ужаса взглядов. Промах в одежде, который я допустила, явно считался ужасным.

Я сосредоточила внимание на королевской ложе. Реми и Лютер натянули одинаковые маски спокойного безразличия, хотя глаза обоих говорили совершенно о другом. Взгляд Реми казался расчетливым: регент явно думал о том, как объяснить мой промах, а заодно и обратить его себе на пользу. Взгляд Лютера горел дикой яростью, от которой даже на большом расстоянии по спине у меня побежал холодок.

В глазах Гэрета читалось отвращение. Лили сгорала от стыда за меня. Таран ухмылялся. Элинор чуть не плакала.

Я соскользнула с Сориной спины и погладила ее пушистое крыло. Гриверна пристально посмотрела на меня – чтобы поддержать, как мне сперва показалось, но потом я заметила у нее в глазах смешинки и вспомнила, как она подталкивала меня к блестящему красному платью, которое я так быстро отвергла.

– Ладно, поняла, – пробурчала я. – В следующий раз к твоему совету прислушаюсь.

Гриверна легонько ткнула меня носом, потом отступила на несколько шагов. Чешуйчатая голова поднялась к небу, из горла вырвался дикий рык, эхом разнесшийся по арене. Сора вращалась вокруг своей оси, повторяя угрожающий звук каждой секции. Раскатисто ворча, гриверна обнажила клыки и сосредоточила внимание на мне. Плотно прижав крылья к бокам, она опустила голову до земли в почтительном поклоне.

У меня сердце сжалось: Сора, по сути, преклоняла передо мной колени. Невероятное создание называло меня своей королевой, выражая вотум доверия, когда я особенно в нем нуждалась, и серьезнейшее предупреждение любому, кто мог строить мне козни.

Мое внимание привлекло какое-то движение. Подняв голову, я увидела, что Сорин поклон повторяет Лютер – ударяет кулаком себе в грудь, преклоняет колено и опускает глаза долу. Примеру Лютера тотчас последовала Лили, потом Таран и Аликс, потом остальные Корбуа – поклоны прокатились по арене, словно штормовая волна.

Мне следовало наслаждаться. Я хотела наслаждаться. Смертные слишком долго извивались под башмаком бессмертных, насилием и жестокостью принужденные к подчинению, а сейчас, наконец, ситуация изменилась. Сейчас эта чудовищная раса подчинялась мне.

Хотя нет, на самом деле, не мне. Все их поклоны и коленопреклонения адресовались короне у меня над головой. Меня они не знали, не боялись и точно не уважали.

И не пытались это скрыть. Преклоняя колено, многие посетители косо на меня смотрели, в их числе был Гэрет, отец Эмонна, хотя никому не хватило смелости остаться стоять, привлекая мое внимание – или Сорино.

– Спасибо! – шепнула я так тихо, что услышали только сверхчувствительные уши гриверны.

Через нашу с ней связь я ощутила ответную пульсацию эмоций и поняла, что Сора готова меня поддерживать – хоть в неуместном платье, хоть без него.

Гриверна снова взмыла в небо, покружила над ареной, потом села на навес над королевской ложей. Наконец я осталась одна, беззащитная перед толпой и ее осуждением.

Высоко подняв голову, я повернулась к деревянной башне, в которую поместили тело короля, завернутое в малиновый шелк. Сбоку от меня на золоченой сцене, на ложе из гранатового бархата дожидалось полено, перевязанное белой ленточкой.

Всю свою жизнь я винила короля Ультера в плохом обращении со смертными Люмноса, а после разговора с Реми стала думать, что лишь благодаря Ультеру ситуация не была значительно хуже.

Я могла не узнать ни истинные мотивы Ультера, ни что творилось за закрытыми дверями дворца, но когда взяла в руки то символическое полено и положила на погребальный костер, я закрыла глаза и прочла беззвучную молитву за спасение его души. Какой бы королевой ни оказалась, я надеялась, что однажды кто-то так же помолится за меня.

Я подошла к крутой лестнице, ведущей от настила арены к королевской ложе. Сидевший там Лютер сорвался с места, вероятно, собираясь спуститься и сопроводить меня наверх. В последний момент Реми схватил его за руку, и отец с сыном обменялись крепкими словами.

Суровый взгляд Лютера упал на меня. Реми подался вперед, сказал что-то еще, и принц сосредоточил внимание на присутствующих, все больше которых следили за конфликтом между отцом и сыном.

Я чуть заметно покачала головой, безмолвно веля ему не вмешиваться. Лютер поник и вернулся на свое место, сжав кулаки.

Пока я брела через огромную арену и поднималась по узким ступенькам, до меня долетали обрывки тихих разговоров.

– …Полное неуважение…

– …Похожа на смертную…

– …через несколько дней после нападения…

– …даже не настоящая Корбуа…

Я уверяла себя, что мне плевать на то, что думают обо мне те ужасные создания. Еще сильнее я старалась в это поверить.

Я не сводила глаз с Лютера, силой взгляда успокаивавшего мое бешено бьющееся сердце. Казалось, что-то в нем прицепилось к чему-то во мне. Пока за контроль надо мной бились гнев и чувство незащищенности, Лютер крепко держал меня и планомерно притягивал к себе, как рыбак попавшую на крючок рыбу. Там, куда меня тянули, могла ждать неминуемая смерть, но прямо сейчас Лютер был блестящей приманкой, устоять перед которой я не могла.

Когда я добралась до верха лестницы, Реми выступил вперед и низко поклонился:

– Ваше Величество.

– Регент, – отозвалась я. – Полагаю, черное платье – неудачный выбор.

Гэрет презрительно фыркнул:

– Точнее, отвратительный.

– Гэрет, всегда рада вас видеть, – прочирикала я с улыбкой, в которой было пополам сахара и яда.

Гэрет хмыкнул и отвел взгляд. За спиной у него Эмонн игриво улыбнулся мне, Таран ухмыльнулся и поднял большой палец.

Реми откашлялся:

– Мы приготовили вам почетное место перед самой сценой. – Он показал на один из двух деревянных тронов, выставленных на удлиненный балкон, выходивший на арену.

Огромные богато украшенные троны выступали из-под навеса, так что сидящие на них оказывались на солнце и каждый присутствующий мог видеть их с безжалостной ясностью. После катастрофического появления на арене у меня горло сжималось при мысли о том, что придется выставить себя на всеобщее обозрение.

– Может, Ее Величеству больше хочется сесть с родными, – предположил Лютер. Он шагнул ко мне и легонько сжал мне локоть. – Ее место мог бы занять дядя Гэрет.

Реми оглядел мое платье:

– Да, пожалуй, это лучший вариант. Если Ее Величество согласна.

Я шумно выдохнула.

– Ее Величество определенно согласна! – выпалила я. – Трон в вашем распоряжении, дядя Гэрет.

Корбуа-старший холодно на меня глянул, но не смог скрыть удовольствия оттого, что ему предложили возвыситься над всем Люмносом, точнее, над половиной Люмноса, которую он во что-то ставил. Молча протиснувшись мимо меня, Гэрет сел на один из тронов, другой вскоре занял Реми.

– Спасибо! – беззвучно шепнула я Лютеру.

Тот ответил мне чуть заметной улыбкой, от которой я на миг оторопела. Я так и не привыкла к этой очаровательно несдержанной его стороне. Каждый новый взгляд за занавес смущал меня пуще прежнего.

Мгновение спустя железная маска вернулась на место – лицо Лютера стало как всегда бесстрастным. Он повел меня туда, где сидела его семья, и рука принца скользнула по моей спине, так что ладонь оказалась у меня под волосами и задела обнаженную кожу.

Интимный контакт застал врасплох нас обоих, по крайней мере, если судить по резкому вдоху Лютера. Я чуть не споткнулась о длинный подол своего платья, и свободная рука принца резко вытянулась вперед и схватила меня за запястье. Тепло растеклось по телу, когда Лютер прижал меня к себе, чтобы удержать в равновесии.

– Блестящее начало положено, – пошутила я хрипловатым голосом.

– Ты прекрасно справляешься, – шепнул Лютер и легонько сжал мне руку.

Несильно надавив на поясницу, он повел меня к мягким диванчикам, на одном из которых сидел Таран, а рядом осталось пустое место. Лютер глянул на него и дернул подбородком.

Таран застонал:

– Послушайте, Ваше Величество, вы мне очень нравитесь, но… – Таран кивком показал в сторону от себя: еще одно свободное место осталось рядом с его братом Эмонном. – Пожалуйста, не заставляйте меня это делать!

– Нет желания укреплять семейные узы? – подначила я.

Таран лукаво улыбнулся:

– Я лучше с вами их укреплю. Наедине.

– Таран… – грозно начал Лютер.

Я осадила его смешком.

– Устраивать семейную драму у меня и в мыслях не было, – проурчала я, а Таран в ответ фыркнул. – Я сяду с Эмонном. – Я собралась уйти, но рука Лютера скользнула мне на бедро, удерживая на месте.

– Мы потеснимся, – быстро пообещал он. – Ты маленькая, а я половину церемонии буду на сцене.

Маленькой меня в жизни не называли – в мире смертных мне вечно твердили, что у меня слишком высокий рост, слишком много мышц и выпуклостей, но, усевшись меж двумя здоровенными полубогами, я чувствовала себя чуть ли не миниатюрной.

В начале похоронной церемонии Реми и Гэрет по очереди нудели о наследии короля, встав на подиум у края сцены. Устройство, предоставленное технологически продвинутым королевством Софос, усиливало их голоса и разносило по арене, хотя собравшиеся почти не слушали. Разговоры слились в глухой гул, и даже в королевской ложе Корбуа продолжали смеяться и свободно общаться.

Я пыталась сосредоточиться, но время шло, и я начала ерзать – насколько удавалось меж крепкими, как стволы деревьев, ногами и мускулистыми руками двух придвинувшихся ко мне мужчин.

Таран откинулся на спинку дивана и вытянул вдоль нее руку, давая мне больше жизненного пространства.

– Ну, Ваше Величество, что чувствуешь, втиснувшись меж двумя красивыми неженатыми принцами Корбуа?

– Таран! – грозно окликнул Лютер, зыркнув на него.

Но Таран его проигнорировал:

– Многие женщины щедро заплатили бы за подобное. Хотя одежды было бы куда меньше. И зрителей тоже. – Таран подался ко мне. – Если, конечно, вам не нужны зрители.

– Прояви немного уважения! – рявкнул Лютер. – Она твоя королева.

Таран драматично закатил глаза:

– У нас появилась молодая интересная монархиня, и ты не позволяешь мне подразнить ее хоть чуточку? К тому же ей это нравится. – Таран легонько толкнул ногой мне коленку. – Вам ведь это нравится?

Лютер вздохнул:

– Одно твое слово, Дием, и я повешу его вверх ногами со стропил.

– Опять? – простонал Таран. – Нет, только не это!

Я засмеялась и откинулась на подушки:

– Если Таран хвастает тем, что без денег не может затащить женщину в постель, я останавливать его не стану!

Сквозь маску Лютера пробилась полуулыбка, а Таран расхохотался. Его рука скользнула мне на плечи.

– Прости, Лю, ты больше не мой любимый кузен. Теперь я, кажется, люблю ее!

– Прости, Лю! – вкрадчиво повторила я.

– Дурацкая мысль, – пробормотал Лютер. – Ваша дружба – кошмарнейший из моих кошмаров.

– Других стимулов мне и не нужно. – Я прижалась к боку Тарана и игриво похлопала его по бедру. – Таран, зови меня просто Дием и давай на «ты».

Взгляд Лютера метнулся к моей руке. Веселье снова скрылось за железной маской.

– Осмелюсь напомнить вам обоим, что вы сидите перед огромной толпой гостей, каждый из которых следит за вашим разговором.

Густой румянец залил мне щеки. Я положила руки на колени и села неестественно прямо.

– Ревность, дорогой кузен, еще не повод портить нам веселье, – заметил Таран.

– Я не ревную, – процедил Лютер, но прозвучало так неискренне, что я взглянула на него с удивлением. – И не надо врать королеве. Всем известно, что твоя любимая кузина – Элинор.

Вдруг вспомнилось, сколько страданий было в лице девушки, когда мы с Сорой прилетели на арену. Я повернулась, чтобы разыскать ее на балконе, а она сидела прямо за мной, с красными опухшими глазами и плотно поджатыми губами.

Я взяла ее за руку:

– Элинор, что случилось?

Ее пальчики дрожали у меня в ладони.

– Твое платье… Я должна была тебя предупредить. – Элинор потупилась и понизила голос до шепота: – Только мне оказали доверие, а я его не оправдала.

Я сжала ей руку:

– Все в порядке. Это же только платье.

– Ничего не в порядке. – Элинор поморщилась. – На похороны мы надеваем красное в честь крови Клана, что течет у нас в венах. Еще надеваем что-то блестящее как символ посмертного мира, куда попадают души достойных. Черный наряд… его… ну…

– …расценят как неуважение к Клану и как намек на то, что ты считаешь душу короля недостойной посмертной жизни, – договорил за нее Лютер.

Его голос звучал холодно, в устремленном на Элинор взгляде читался упрек.

Я фыркнула:

– Если бы знала это, то наверняка надела бы черное… – Злой взгляд Лютера метнулся ко мне, и я прикусила язык. – Вряд ли дело настолько страшное, – возразила я. – Я и других в черном видела.

– Это смертные гости, – пояснил Лютер. – С них спрос другой. Но если посетители решат, что ты надела черное в знак лояльности к смертным…

Вспомнилось, как Реми предупреждал: именно из-за возможной связи со смертными я рискую спровоцировать Оспаривание.

– Ладно, ничего не в порядке, – согласилась я.

Элинор повесила голову:

– Простите, Ваше Величество. Я всем расскажу, что платье выбирала я, а не вы, и сложу с себя полномочия вашего советника.

– Ты сделала ее своим советником? – спросил Эмонн с соседнего дивана.

– Так и знал, что ты подслушиваешь, – буркнул Таран.

– Элинор – мой советник по вопросам культуры и придворной этики, – ответила я Эмонну.

Тот, прищурившись, уставился на безутешную кузину, словно увидел в ней новую угрозу.

– Культуры и придворной этики? – насмешливо переспросил Таран.

Я вскинула брови:

– Кузен Таран, у тебя есть какие-то возражения?

– Есть, но вслух я их не выскажу.

Я легонько потрепала его по щеке:

– А ты умнее, чем кажешься.

Таран зажал мою ладонь между своими и улыбнулся еще шире:

– Я и правда влюблен!

Я засмеялась и снова повернулась к Элинор:

– Во-первых, я просила звать меня Дием. Мы же подруги, помнишь? – Я ободряюще ей улыбнулась. – Во-вторых, ты точно не станешь брать вину на себя.

– Она должна это сделать, – пробурчал Лютер. – В таком вопросе она и должна была тебя проконсультировать.

– Не вмешивайся! – осадила принца я, и он нахмурился.

– Лютер прав, – проговорила Элинор. – Я подвела тебя. Я не достойна…

– Не смей заканчивать эту фразу! – воскликнула я. – Если кто в королевстве доказал, что достоин быть моим советником, то это ты, Элинор.

Лютер ощетинился.

– А как же я? – спросил Таран, надувая губы. – Я мог бы консультировать тебя… Я не знаю, в чем-нибудь.

– В пьянстве, – манерно растягивая слова, подсказал Эмонн. – В распутстве. В никчемничестве.

– Вот именно.

Проигнорировав перепалку братьев, я повернулась к Элинор.

– Ты сделала это нарочно? – спросила я.

– Конечно нет, – тихо ответила она.

– Сейчас ты поступила бы иначе?

– Да, клянусь.

– Получается, как советник ты стала лучше, потому что теперь ты станешь учитывать то, что прежде могла упустить?

Элинор изменилась в лице, сообразив, на что я намекаю. Она кивнула, и сквозь маску стыда пробилась слабая улыбка.

– Ну, тогда всё, забыли. Не хочу больше про это вспоминать. – Я повернулась к Лютеру и многозначительно на него взглянула. – Не знаю, как заведено у вас, но в среде, где росла я, не принято тыкать пальцем на совершившего непреднамеренную ошибку.

– Ты впрямь не понимаешь, как заведено у нас, в этом и проблема, – прорычал Лютер. – Ты королева, не прошедшая Оспаривание. Непреднамеренные ошибки могут стоить тебе жизни.

– Тогда хоть погибну красавицей в этом потрясающем платье. – Разозлившись, я перебросила волосы через плечо, подняла подол черного платья и закинула ногу на ногу.

Под шрамом, пересекавшим шею Лютера, проступила вена. Он поднялся и одернул камзол.

– Мне пора сказать надгробное слово, – холодно проговорил Лютер и направился к сцене.

Я нахмурилась, раздраженно сложив руки на груди.

Таран усмехнулся:

– Да здравствует королева!