Начало августа 1940 года. Аэродром Хал-Фар, юго-восточная оконечность острова Мальта.

— Слабоумие и отвага, — с тихой, почти уважительной усмешкой отметил Лёха, выкатываясь по мальтийской полосе на этом странном, медленном и угловатом недоразумении, гордо именуемом «Скуа».

Героизм вообще штука коварная. Сразу после подвига тебя тут же назначают ответственным за продолжение банкета.

С «Харрикейнами» не срослось быстро и обидно. И даже не столько из-за вечной склоки между флотом и ВВС, сколько по куда более простой причине: кто в здравом уме отдаст готовый экипаж — лётчика со штурманом — с самолёта, на котором они уже каким-то чудом летают? Это, знаете ли, штучный товар!

Ну подумаешь, что на «Скуа» они до этого не летали вовсе.

Долетели же. Да ещё и с авианосца первыми ушли. Значит — умеют. И не разбились. Логика по-флотски железная.

«Вперёд», — произнесло морское командование. И отправили их патрулировать море — между Мальтой, Италией и, если очень постараться, Грецией. Искать конвои.

— Это не самолёт, — с чувством объяснял Граббс уже на втором вылете, сидя задом наперёд и возясь с картами, — это два военно-морских копыта, соединённые одной тяжёлой перемычкой, с двумя придурками внутри и без шансов на выживание!

Он поднял голову и с искренней ненавистью посмотрел на приборную доску.

— Оно летает хуже стаи напильников!

Лёха молчал, потому что спорить с таким определением было сложно.

— Наберут трусов на флот, — продолжал Граббс, разгоняясь, — а потом хотят, чтобы они умирали гер-роями… — он с особым нажимом вытянул слово. — Да ещё и по два раза в день!

Лёха только хмыкнул и чуть подправил курс.

Третий полёт, к удивлению наших героев, оказался завершающим.

Итальянцы пришли ночью и отбомбились широко, с размахом, но промазали. Почти. Утром выяснилось, что Хал-Фар отделался лёгким испугом. «Суордфиши» стояли как стояли, столовая пережила налёт с завидным достоинством, штаб тоже остался на месте и даже не потерял желания отдавать приказы.

Не повезло ровно одному самолёту.

Лёха стоял, глядя на то, что ещё вчера называлось самолётом, и молчал с тем редким выражением лица, когда его нельзя принять даже за сожаление.

— Вот ведь точность, — пошутил Кокс. — Граббс, осмотри дыры и доложи, с какой они стороны: с той или с этой?

Граббс радостно вздохнул, оглядел останки:

— Я же говорил, — удовлетворённо произнёс он, — эта дохлятина долго не протянет.

— Ну что, Граббс, — сказал наконец Лёха, — пошли переквалифицироваться в «авосечников».

Но, видимо, совсем рядом судьба довольно ухмылялась.

Лёху снова выдернули из аэродромной суеты в тот самый момент, когда он уже устроился в тени и почти достиг редкого состояния послеполуденного ничегонеделания, за которое обычно приходится бороться.

Начало августа 1940 года. База подводных лодок, остров Маноэль, порт Валлетта, Мальта.

Лёхе в штабе торжественно вручили толстый, запечатанный конверт, в котором, судя по весу и серьёзности лиц вокруг, находились его жизнь и судьба.

Снаружи было написано крупно и убедительно: ON HIS MAJESTY’S SERVICE. Ниже, для особо любопытных, стояла приписка: вскрыть только командиру.

Лёха покрутил конверт в руках, прикинул, не заглянуть ли внутрь, но по выражению лиц понял — за такое здесь, скорее всего, сразу расстреливают.

После чего, не утруждая себя лишними объяснениями, его снова затолкали в штабной «Остин». Машина скрипнула, вздохнула всеми своими рессорами и, ведомая водителем, который что-то бодро напевал себе под нос, тронулась с места.

— День сурка, — усмехнулся Лёха и почти сразу задремал, покачиваясь в такт дороге — занятие, которое на этой войне давалось ему без всякого сопротивления.

Очнулся он от того, что машина перестала трястись. Лёха протёр глаза, выглянул в окно и… замер.

Вместо привычного гидроаэродрома Калафраны вокруг неторопливо разворачивался порт Валлетты: массивные каменные стены, древние бастионы и широкая, сверкающая на солнце гладь гавани.

— А куда мы едем? — спросил Лёха. Вопрос был идиотский, но более умного в голову не пришло.

— Туда, — ответил водитель, не поворачивая головы, и коротко махнул рукой вперёд.

Через десять минут машина остановилась у причала. У причала, где покачивались на воде подводные лодки.

— Вот туда, сэр. Вахтенный начальник должен быть в курсе.

Через десять минут, следуя указаниям вахтенных, перебравшись через несколько трапов, схватившись за бесчисленное множество лееров, ошалевший от происходящего Лёха наконец забрался на рубку подводной лодки. Там он замер, пытаясь понять, что делать дальше и куда, собственно, девать себя.

На мостике, у открытого люка, стоял на коленях человек в чёрной форме. Он заглянул внутрь, что-то там рассматривал, тихо шепча что-то сквозь зубы — судя по всему, привычно и со вкусом.

Лёха замер. Взгляд его упал на плотно обтянутый форменными брюками зад, сверкающий на солнце маслянистым блеском. Нога сама собой дёрнулась в рефлекторном желании — нет. Не наш стиль, одёрнул себя попаданец.

Он набрал побольше воздуха в лёгкие. Нельзя опозорить авиацию перед моряками. Надо произвести впечатление.

— Разрешите доложить! — рявкнул Лёха что есть сил.

Окончить фразу он не успел.

Смотрящий вниз офицер от неожиданности резко выпрямился, скорее даже подпрыгнул, схватился обеими руками за воздух, выпучил глаза, как филин, которого внезапно осветили прожектором, и с коротким воплем — больше похожим на визг — исчез в тёмном провале люка.

— Вот это номер, — в ужасе подумал Лёха, глядя в тёмный провал. — Только бы шею себе не свернул.

Он вздохнул и начал спускаться следом, в узкую железную трубу.

На середине спуска его нога наступила на что-то мягкое.

Это оказалось рукой человека, который в этот момент как раз пытался выбраться наверх. Рука дёрнулась. Человек выругался, разжал хватку — и с характерным звуком снова отправился вниз.

Лёха замер на секунду, потом вздохнул и продолжил спуск.

Внизу, в полутьме центрального поста, он наконец разглядел пострадавшего.

Чёрная форма была помята, фуражка съехала набок, а лицо — вытянутое, бледное, с резко очерченными скулами — пылало тем благородным оттенком злости, который обычно предшествует громкому разбирательству. Глаза сверкали, как у человека, которого дважды подряд уронили и ненавидели всяких самозванцев, внезапно появляющихся в его законной рубке.

Он уже набирал воздух, чтобы сказать нечто важное и, по всей видимости, очень громкое.

— Рэдклиф, вы в порядке? — раздался спокойный голос.

В центральный пост вошёл невысокий моряк — сухой, аккуратный, с лицом, на котором было написано, что его трудно удивить.

Лёха выпрямился, насколько позволял потолок.

— Младший лейтенант Кокс, воздушные силы флота! Направлен к вам!

Он протянул запечатанный пакет, который до сих пор сжимал в потной руке.

Невысокий взял, взвесил на ладони, потом перевёл взгляд на пунцового и тяжело дышащего и криво усмехнулся.

— Рэдклиф, вы в порядке? — спросил невысокий. — Что вы так шумите? С трапа сорвались?

— Всё в порядке, сэр! — прошипел Рэдклиф.

Он посмотрел на Лёху многообещающим взглядом.

Невысокий повернулся к Лёхе, разорвал конверт, пробежал глазами бумаги и коротко бросил:

— Командир «Пандоры», лейтенант-коммандер Джон Линтон, — произнёс невысокий, — а это наш старший помощник, лейтенант Рэдклиф, с ним вы уже познакомились, — усмехнулся командир «Пандоры».

— Вот и открыл ты, Лёшенька, судя по всему, ящик Пандоры, — подумал наш герой.

Начало августа 1940 года. Борт подводной лодки «Пандора», Середиземное море между Мальтой и Гибралтаром.

Ночью «Пандора» начала свой бег на запад. Наверху, на мостике, вахтенные вглядывались в темноту, будто могли разглядеть заранее все неприятности.

Лёха был в шоке. Нет, он не страдал клаустрофобией.

Он лежал на своей койке и постепенно приходил к выводу, что кабина «Харрикейна» — это, в сущности, просторное и даже слегка роскошное помещение.

Здесь не было ничего, кроме стали. Стальная койка верхнего соседа перед лицом, стальной потолок над головой, стальной пол под спиной и вода со всех сторон. Воздух был густой, тёплый, слегка поношенный и испорченный предыдущими владельцами. Каждый звук — будь то насос, шаги или чей-то сонный мат — превращался в общий фон, от которого мысли начинали ходить по кругу.

Эти люди здесь жили внутри огромного механизма и считали, что это нормально.

Ночью вылезали наверх — вдохнуть, посмотреть на звёзды, убедиться, что мир существует. Потом снова вниз, в эту железную утробу, где всё было на расстоянии вытянутой руки и ни одного лишнего сантиметра.

Он встал, уступая койку напарнику — старшине торпедистов Карсону.

Приставленный к нему моряк прогудел:

— «Слон», сэр, — и, видя непонимание на лице Лёхи, добавил: — меня кличут Слон, за размеры.

— Как вы тут живёте? — спросил он уже без иронии.

Тот устроился на его место, подтянул одеяло и ответил спокойно, как о давно решённом вопросе:

— Хорошая лодка, свободная, места сколько хочешь. Вот помню, начинал я службу…

Лёха не стал дослушивать, пробираясь в кают-компанию.

В кают-компанию его пускали — видимо, хоть и самого младшего, но всё-таки офицера. Кормили, наливали чай, даже вступали в разговор — вежливо, по-британски, с тем лёгким оттенком любопытства, который обычно сопровождает таких странных экзотических гостей. Порой, впрочем, разговор обрывался, и его так же вежливо просили «на минутку прогуляться», судя по лицам, для своих, совершенно секретных разговоров. И даже открыли ему доступ к офицерскому гальюну.

Свой статус он определил бы как временно терпимый.

В какой-то момент раздалось з-з-з-з! Короткое, металлическое, мерзкое — как ножом по стеклу.

Зуммер тревоги.

Подводники вокруг Лёхи отреагировали мгновенно и слаженно, как люди, которые уже знают, что сейчас будет. Каждый нашёл себе кусок железной действительности и вцепился в него с любовью и пониманием.

Лёха же пока соображал, что это значит, прощёлкал волшебный момент.

— Держитесь! — рявкнул торпедист.

Ровно на ту долю секунды, которая отделяет наблюдателя от участника.

Палуба под ногами не качнулась — она исчезла. Ушла вниз, словно кто-то аккуратно вытащил опору из-под всей конструкции и решил посмотреть, что будет дальше.

Лодка ринулась вниз.

Кто стоял — побежал. Прямо головой в переборку. Кто сидел — вылетел с изяществом шампанской пробки.

В каютах с грохотом посыпались с коек.

— Глубина — сорок! Пятьдесят! Шестьдесят! — отсчитывал динамик.

Лодка вздрогнула, заскрежетала — и замерла, палуба стала медленно возвращаться в горизонтальное состояние…

Лёха отскрёб себя от переборки, потёр вполне заслуженный шишак на своём многострадальном лбу и аккуратно стал пробираться среди вновь созданного бардака на своё место.

— Пипец, покатались, — в шоке мысленно плевался наш герой.

По трансляции вахте объявили довольство капитана: молодцы, вовремя заметили самолёт.

Следующей ночью они прошли Сицилийский пролив и попались.

Тишина пришла внезапно. Ещё секунду назад лодка жила — гудела, поскрипывала, дышала — и вдруг всё это исчезло, будто кто-то перекрыл кран с шумом.

— Винты… два… — прошипел акустик.

Потом был «пинг». Короткий, металлический, противный — как удар иглой по оголённому нерву. Их засекли.

— В отсеке приготовиться, осмотреться, — спокойно произнёс лейтенант Пул, торпедист, будто речь шла о чае.

Лёха только успел выдохнуть.

Первый разрыв ударил в корпус глухо и тяжело. Лодка взвыла, как живая. Где-то хлопнуло, застонала переборка, лампа под потолком мигнула и погасла. Второй пришёл ближе — корпус протяжно застонал, по металлу прошёл долгий скрежет, от которого свело зубы.

— Накрывают… — выдохнул старшина торпедистов.

Дальше пошло сериями. То ближе, то дальше.

Глухие удары катились по лодке, как будто её били огромным молотом, не торопясь, но настойчиво. С потолка посыпалась пыль, где-то потекла вода тонкой струйкой, словно лодка начала понемногу сдавать. Запахло жжёной изоляцией — остро, зло, с примесью масла и горячего железа.

Лёха вжался в переборку и поймал себя на простой мысли: сдохнуть в железной цистерне среди дерьма, вони и железа… при полном отсутствии кольца запаски.

— Вы, зелёные засранцы, просыпайтесь скорее, — читал мантру наш герой.

— Идут на второй заход…

Рядом сидел торпедист, закрыв глаза, и шевелил губами. Молился или просто считал — в темноте было не разобрать.

Бахнуло совсем рядом.

Лодку дёрнуло так, что Лёха повис на руках. Лампы, что ещё держались, лопнули одна за другой. Сверху посыпалось стекло. В носу что-то покатилось, звеня, будто тоже пыталось выбраться отсюда.

— Тишина в отсеке! — громко прошипел командир торпедистов.

И вдруг всё кончилось. Где-то вдали ещё хлопали взрывы, ещё были слышны далёкие удары.

Винты ушли. Грохот стих. Осталась только тяжёлая, вязкая тишина, пахнущая гарью, страхом и железом.

Кто-то нервно хмыкнул.

— Живы… — осторожно сказал голос.

Он открыл глаза, посмотрел на Лёху и тихо, почти доброжелательно произнёс:

— Ну вот. А вы волновались, сэр. Сегодня легко прошли.

Лёха кивнул, не сразу разжав пальцы.

И впервые за всё время подумал, что, возможно, зря жаловался на зенитки. Фигня полная.

Самый крупный шок после экстренного погружения и глубинных бомб Лёха испытал, познакомившись с бортовым устройством удаления экскрементов жизнедеятельности — гальюном.

Лёха стоял, уткнувшись в листок с картинкой, и пытался понять эту инженерную поэзию.

Лицо у него медленно вытягивалось.

«Убедитесь по манометру… в отсутствии давления…»

Он придвинулся ближе, словно от этого текст должен был стать проще.

— «Не пользуйтесь при наличии давления до приведения устройства в рабочее состояние…» — Лёха помолчал. — Это что, он ещё и не всегда в рабочем состоянии?

Дальше пошло хуже.

— «Продувание баллона… открыть наружный клапан вентиляции… клапан бортовой гальюна… клапан запорный…» — он начал читать вслух, но легче не становилось. — Да тут клапанов больше, чем в моём моторе!

— «При наличии давления в баке нажимать на педаль запрещается… открыть медленно… закрыть после падения давления…» — Лёха тихо присвистнул. — Ошибёшься — и тебя тут…

— Да тут высшего образования не хватит никакого… — с уважением сказал он. — Тут, по-хорошему, надо диплом защищать перед тем, как пристраиваться.

Старпома на лодке не любили. Это если не придираться к формулировкам. Выходец из высшего лондонского общества, непонятно за какие грехи попавший в стальную сигару, он отвечал экипажу искренней ненавистью, отравляя жизнь всеми доступными способами, коих в его ассортименте хватало.

Наш товарищ мысленно перекрестился и, старательно следуя инструкции, совершил акт. АКТ. И даже продул… И завернул клапан, куда просили. Как ему показалось. Исключительно гордый собой, наш товарищ вымыл руки и отправился в свой торпедный отсек…

А следом за ним в гальюн впёрся старпом Рэдклиф. Уверенно так, по-хозяйски. Видимо, решив, что опыт заменяет осторожность, он даже не задумался, какой диверсант поневоле пользовался этим агрегатом минуту назад.

Лодку потряс вопль. Не крик — именно вопль. Такой, что даже дизеля сбились с ритма, а в центральном посту запросили отсеки.

Лодку потряс зверский вопль раненого в задницу гиппопотама. Причём крупного, злого и крайне возбуждённого.

Дверь распахнулась.

Следом в отсек начал проникать запах. Не просто запах — явление. Масштабное, настойчивое, с характером. Оно уверенно распространялось по лодке, не спрашивая разрешения и не признавая границ, превращая замкнутое пространство подлодки в место, непригодное для жизни.

По отсекам быстрее пожара разнеслась новость, что второй не стравил баллон. Опять не стравил.

«Слон» внимательно посмотрел на Лёху, покачал головой и произнёс:

— Ты тут часа два уже как и не отлучался!

Лёха затравленно кивнул.

— Аварийное всплытие, вахту на мостик! — командир решил, что итальянские эсминцы и самолёты — меньшее зло.

Через три дня из ошвартовавшейся у пирса Гибралтара лодки вылез помятый, со всех сторон помятый и местами подозрительно попахивающий лётчик.

Он закинул рюкзак на спину, с чувством пожал руки этим отчаянным людям на мостике. Даже старпому.

Правда, потом аккуратно и незаметно обтёр ладонь о штаны.

Оглянулся на лодку, сплюнул в акваторию порта и с чувством, от души произнёс:

— Никогда! Никогда больше!

Ещё раз посмотрел на «Пандору», как человек, который туда точно больше не полезет ни за какие деньги.

Помолчал, поправил ремень и добавил, морщась:

— Рождённый летать… обгадиться… тьфу… нырять не может!