1 августа 1940 года. Борт авианосца «Аргус», Средиземное море, недалеко от Гибралтара.

Сам Кокс в тот момент был занят важным делом — он жевал и пытался одновременно понять, шутят с ним или уже нет.

Он стоял, дожёвывая остатки чего-то вполне съедобного, и слушал капитана авианосца Бовелла, который с видом человека, давно смирившегося с абсурдом происходящего, спокойно сообщал, что им выпала страшная честь и пилоты направляются на Мальту.

На этих самых «Харрикейнах», стоящих на палубе авианосца. Взлетят и направятся.

С точки, которая находилась примерно там, где у нормальных людей заканчивается топливо и начинается философия.

Сначала Кокс решил, что ослышался. Потом — что капитан шутит. Потом посмотрел на остальных и понял, что нет, не шутит и, что хуже, в этом цирке никто не смеётся.

В результате переговоров старшего группы лётчиков лейтенанта Дункана Балдена и командира авианосца тот нарушил радиомолчание и посоветовался с Лондоном — что делать с кучкой лётчиков, которые внезапно захотели подольше пожить.

Лондон, к общему удивлению, поддержал пилотов. Случай редкий, почти праздничный.

Точку взлёта подвинули ближе. Не так чтобы сильно, но уже не за гранью разумного — каких-то триста шестьдесят морских миль — шестьсот семьдесят километров. Шанс долететь трансформировался из теоретического в «если очень повезёт», но в сложившихся обстоятельствах это уже посчитали роскошью.

План выглядел просто и изящно, как большинство таких планов.

Две группы по шесть «Харрикейнов» каждая должны были выполнить перелёт, причём вести их предполагалось флотским «Скуа» со штурманом на борту — идея, на бумаге выглядевшая бодро и почти разумно.

Однако довольно быстро выяснилось, что оба пилота морской авиации со «Скуа» знают их лишь на уровне осторожного знакомства и взлетать с такой короткой палубы не готовы.

Чтобы понять дальнейший ход морской управленческой мысли, надо отметить, что накануне Кокс нашёл Граббса в процессе стремительного проигрыша в карты и, по доброте душевной, полез его спасать. Дальше вмешались, по всей видимости, те самые «зелёные человечки» — удача пёрла таким ходом, что стол быстро начал худеть в его пользу.

Офицеры сначала молчали, потом переглядывались, потом начали коситься. Поймать Кокса за руку, конечно, не удавалось, но общее мнение сложилось соотвественное.

И когда встал вопрос о добровольцах, коллективное подозрение быстро и без лишних обсуждений превратилось в кадровое решение.

После короткой паузы младший лейтенант Кокс и ещё один лётчик с «Харрикейнов» были назначены добровольцами с той мягкой настойчивостью, которая не оставляет пространства для раздумий. Штурманами к ним единогласно определили Граббса и капитана Форда из Королевской морской пехоты.

Граббс попал в добровольцы, поскольку к тому моменту уже проигрался в карты до состояния, при котором перелёт на Мальту начинал выглядеть как разумный финансовый шаг.

Второго штурмана тоже подобрали с выдумкой. Форд, офицер морской пехоты, попал в эту компанию по сходным причинам. В результате он проявил редкую для флота инициативу и самопожертвование и тоже, к своему удивлению, оказался в числе добровольцев.

Вообще среди лётчиков ходило стойкое поверье, что самолёт обязан выглядеть красиво. Мол, если глаз радует — значит, и летать будет как надо. Лёха с этим, в принципе, был согласен. Жизнь не раз показывала, что в этом суеверии есть неприятная доля правды.

«Скуа» в эту стройную теорию не вписывалась совершенно. Выглядела она откровенно уё***щно.

Казалось её собирали из того, что осталось после ремонта сарая: радиальный двигатель торчал спереди с выражением полной независимости, а кабина напоминала аккуратно сколоченную из оконных рам угловатую парниковую будку. Всё это хозяйство каким-то образом соединялось с хвостом, который, казалось, чуть не дотянули до нужного места и оставили как есть — с лёгким намёком на компромисс.

То, что Лёха видел этот аэроплан первый раз в жизни, не смутило решительно никого.

Наш герой посмотрел на это чудо инженерной мысли и вздохнул.

— Ладно Граббс, — похлопал он штурмана, пребывающего в состоянии прострации, — Летать будем вопреки внешности.

Им выдали карты, указали направление и, с выражением бодрого оптимизма, пообещали, что следом полетят аж два «Сандерленда» — подбирать тех, кто разобьётся о воду.

После чего подготовку сочли полностью завершённой и, по всем признакам, удовлетворительной.

2 августа 1940 года. Борт авианосца «Аргус», Средиземное море, 360 миль до Мальты.

Четырнадцать самолётов, выстроенных на палубе, в глазах пилотов делали разбег для взлёта пугающе коротким. Настолько, что первый «Скуа» — в котором сейчас сидели Граббс и Лёха, — долго не мог решиться начать разбег, задержав вылет на целых тридцать минут.

А это время в кабине проходило яростное совещание.

— Ты ненормальный, Кокс! — Граббс вжался в сиденье так, что спинка жалобно скрипнула. — Мы убьёмся! Ты никогда не летал на этой помойке! Ты вообще не летал с палубы корабля!

— Ну, с палубы, положим, мы взлетали на «Валрусе», — спокойно ответил Кокс, проверяя ремни. — Это почти одно и то же.

— Ни хрена не одно и то же!

— Граббс, — Кокс повернул голову, — если мы упадём, ты умрёшь от страха раньше, чем от удара о воду. Так что дыши ровно и не мешай мне.

Граббс уставился на него с открытым ртом.

— Ты… ты это сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — Лёха зевнул. — Здесь, между прочим, есть бонус. Если мы грохнемся, нам не придётся лететь на Мальту. Там, говорят, сейчас жрать нечего и итальянцы бомбят каждый день. Так что даже если мы разобьёмся — мы ещё легко отделались.

В этот момент по борту кабины деликатно, но настойчиво постучали.

Оба обернулись.

Снаружи, держась за край фонаря с видом человека, который вот-вот отправит людей на очень сомнительное мероприятие, стоял выпускающий офицер.

Он наклонился ближе, прищурился и крикнул сквозь ветер:

— Ну как у вас тут?

Граббс мгновенно выпрямился, расправил плечи и с тем серьёзным выражением лица, которое появляется у человека, когда чужие влезают в семейный скандал, ответил:

— Готовимся к вылету. Последние инструкции перевариваем.

В глазах офицера мелькнуло уважение, почти трепет.

— Вы… ну вы крутые ребята, — сказал он искренне восхищаясь. — Почему вы не боитесь?

Граббс на секунду задумался, затем кивнул сам себе и ответил совершенно спокойно:

— Потому что мы тупые! Самые тупые лётчики флота его Величества!

После чего с чувством захлопнул остекление фонаря.

Выпускающий офицер остался снаружи, в полном молчании, пытаясь переварить услышанное.

Внутри кабины Кокс хмыкнул.

— Логично, — произнёс он, подмигнул Граббсу и дал газ. — Держись!

Самолёт разогнался по столь короткой палубе, подпрыгнул в конце — и провалился.

Прямо под нос корабля.

В лобовом стекле мелькнула синяя вода, которая, казалось, сейчас сомкнётся над пропеллером. «Скуа» почти коснулся колёсами гребня волны, скользя по поверхности моря, как камень, пущенный рикошетом, пока набирал необходимую для полёта скорость.

Внутри кокпита творилось нечто.

— МудА-а-а-а-ки!!! — орал Граббс, и это было самое членораздельное, что он выдал за весь взлёт.

Лёха утопил рычаг газа в панель, стиснул штурвал и сквозь зубы цедил:

— Заткнись Граббс.

Волны мелькали под самым пропеллером, разлетаясь миллионами брызг, так близко, что Лёха инстинктивно хотел поджать ноги, ожидая удара. Но удара не было. «Скуа» взбил воду в пену, проскочил над гребнями волн, перевалил через невидимую точку, где кончается падение и начинается полёт, и наконец, с явной неохотой, начал набирать высоту.

— Фу-у-ух, — выдохнул Граббс и ощупал себя дрожащими руками, — Вот так пронесло. Я точно жив⁈

— Куда рулить то, командуй! — тоже выдохнул Лёха, хлебнув адреналинового коктейля, выравнивая машину.

Граббс в ответ лишь нечленораздельно всхлипнул.

Лёха убрал шасси, бросил короткий взгляд назад, где на палубе «Аргуса» уже разбегались следующие сумасшедшие самоубийцы, и добавил почти ласково:

— Граббс, ты там дыши глубже! Не помирай раньше времени, а то я дороги то не знаю…

2 августа 1940 года. Средиземное море, к западу от Мальты.

Попытка навести в этом строе хоть какой-то порядок застопорилась почти сразу.

Харрикейны, едва освоившись в воздухе, по старой привычке попробовали выстроиться в свой любимый двойной вик — пара аккуратно соединенных треугольничеков, как на картинке из наставления. Лёха посмотрел на это безобразие, помолчал секунду и, не стесняясь ни в выражениях, ни в аудитории, кратко высказал по радио всё, что думал о людях, пытающихся построить парадную фигуру в середине Средиземного моря.

После этого наступила короткая, но поучительная пауза.

В итоге за ползущей на своих честных трёхстах километрах в час «Скуа» выстроился длинный, слегка растерянный косяк из шести «Харрикейнов», старательно подстраивающихся под черепашью скорость лидера. Смотрелось это примерно как стая гусей, внезапно решившая лететь за уткой, которая сама не уверена, куда летит.

Так они и дотепелались до Мальты.

А вот перед самым аэродромом всё пошло, как водится, по армейски.

Первая тройка «Харрикейнов», увидев землю, внезапно вспомнила, что они вообще-то истребители, а не почтовая доставка, и резво перестроилась в тот самый свой вик. Дальше последовала демонстрация что они знали: проход над аэродромом, набор, разворот — всё с тем размахом, от которого у наблюдавших снизу мальтийцев начали возникать вопросы.

Сержант Робинсон зашёл на посадку с красивого, крутого разворота, с шиком — почти с вызовом, как будто зрители требовали продолжения. Выровнялся, поймал ось полосы… и в этот момент двигатель, не оценив художественного замысла, взял и заглох.

Самолёт клюнул носом, зацепил каменную стену, перевернулся на спину и, не теряя достоинства, проскользил по мостовой, проломил три каменные ограды, после чего окончательно остановился.

Мальтийцы потрясённо замолчали, впечатлённые пилотажем людей с далёкой Родины.

Сержант Робинсон выбрался сам, целый, отделавшись лёгким сотрясением отсутствующего мозга и, судя по всему, некоторым пересмотром жизненных приоритетов.

Лёха, наблюдая это, только покачал головой.

— Эх… — протянул Лёха, провожая взглядом место посадки. — Ещё бы их всех башкой об эти заборы постучать — глядишь, сообразиловка заработала бы надёжнее.

Самое начало августа 1940 года. Адмиральская каюта линкора «Уорспайт», Восточное Средиземноморье.

Адмирал Каннингем сидел в каюте линкора «Уорспайт» и с несказанным удивлением рассматривал телеграмму. Несказанным — потому что выразить его словами было решительно невозможно, а если бы и возможно, то эти слова не прошли бы военную цензуру.

Телеграмма была от Сомервилля. Точнее, она была из Лондона, но переслал её командующий флотом Гибралтара, снабдив собственноручной припиской, исполненной ехидства:

«Даже не знаю, что вам посоветовать».

А сама телеграмма была из офиса их богоспасаемого короля Георга V и интересовалась она, с неподражаемой вежливостью британской канцелярии, не будет ли командующий Средиземноморским флотом так любезен сообщить: удалось ли отыскать некоего младшего лейтенанта Кокса из Австралии и какова, собственно говоря, его судьба?

Следом, как тяжёлый сапог после бархатной туфельки, шла приписка Адмиралтейства:

«Немедленно направить мл. лт. Кокса в Портсмут».

Он отложил телеграмму, посмотрел в иллюминатор, где плескалось всё то же Средиземное море, которому, судя по всему, не было ровно никакого дела до лейтенанта Кокса, до королевского офиса и до самого Каннингема.

— Надо же, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Король спрашивает про какого-то младшего лейтенанта.

Начальник штаба, стоявший рядом и лично принёсший эту телеграмму, деликатно кашлянул.

Каннингем давно вращался на флоте и свои полоски — «что для тигра лишняя полоска», усмехнулся он, — честно выслужил на мостике. К политикам он относился с презрением. Черчилль и его Адмиралтейство были для него раздражением, с которым, правда, приходилось считаться.

Но Король… Он всю жизнь служил Короне.

Он усмехнулся и посмотрел на стоящего рядом начальника штаба.

— А кто он, этот Кокс?

Как всякий хороший штабист, тот подготовился:

— Я злоупотребил своими связями и позвонил вчера в Лондон. Австралиец. К нам попал из RAF, до этого воевал во Франции. Был на Мальте.

— И что, — спросил он негромко, — королевская канцелярия интересуется рядовым лётчиком? С чего бы такая честь? Он из аристократии? Из австралийской аристократии? Он богат?

Начальник штаба кашлянул:

— Насчёт аристократии не скажу, но он… вероятно, изрядно богат, сэр.

Каннингем скривился. Вот оно что. Очередной филантроп и мажор, решивший поиграть в войнушку, а теперь бегущий от опасности под крылышком королевской канцелярии.

— Передайте в Портсмут, что лейтенант Кокс найден, жив и здоров, — голос Каннингема был сух, как порох. — А затем… — он на секунду задумался, постукивая пальцем по телеграмме, — затем сообщите им, что он оставлен тут для выполнения специального задания в интересах Средиземноморского флота.

Начальник штаба понимающе кивнул. «Специальное задание» могло означать что угодно — от разведки в тылу врага до чистки гальюнов на линкоре.

Начальник штаба снова кашлянул:

— У нас тут накопилось несколько донесений с Мальты, — он развернул папку. — Я позволил себе… собрать воедино. Из того, что удалось выяснить… — штабист замялся.

Каннингем поднял бровь — жест, от которого у младших офицеров подкашивались колени.

— Докладывайте, — бросил Каннингем.

— Девятого июля «Валрус» с Мальты выполнял разведывательный полёт и обнаружил итальянский конвой, который мы потом накрыли у Калабрии.

Каннингем молчал. Калабрия была его победой. Он помнил.

— Пилотом на том «Валрусе» был именно Кокс. Итальянцы его сбили. Он приводнился в море, захватил парусную шхуну и привёл её на Мальту.

— Захватил шхуну? — Каннингем вдруг засмеялся, настолько нелепо это звучало. — После того, как его сбили?

— Да, сэр. Пытался продать её как приз, но Адмиралтейство его прокатило.

— Козлы… — чуть слышно ухмыльнулся Каннингем.

— Именно так, сэр. Его перевели на «Харрикейны». Над морем сбил SM.79 — тот упал в воду, так что победу не засчитали, — штабист позволил себе лёгкую усмешку, — но лётчик он, судя по всему, толковый.

— Затем его перевели на «Авоську» в 830-ю эскадрилью в Хал-Фар.

— Истребителя — на «Авоську»? — Каннингем уже открыто смеялся.

— Его экипаж разбомбил склад ГСМ в Аугусте. Прямое попадание, сэр.

Каннингем взял со стола трубку, повертел в руках, не зажигая, потом отложил.

— Дальше.

— Исполняя телеграмму, его отправили в Гибралтар. Сомервилль… — штабист помедлил, подбирая слова, — использовал его в операции с «Аргусом». Кокс взлетел с «Аргуса» первым. На нашем «Скуа». Довёл шестёрку «Харрикейнов» до Мальты.

Каннингем молчал долго. Он затянулся, выпустил дым к потолку каюты.

— Напишите представление в Адмиралтейство на лейтенанта. С обоснованием — боевые отличия, опыт, лидерство. Пусть эти… там разбираются.

Он не договорил. Не потому, что не мог подобрать слов, а потому, что они были слишком нецензурными даже для его каюты.

— Передайте в Портсмут, — сказал он коротко. — Младший лейтенант Кокс убывает в их распоряжение.

Начальник штаба понимающе кивнул.

Каннингем помолчал и затем усмехнулся:

— Передайте ему… мы ждём, что он передаст наш пламенный, флотский привет Люфтваффе. И от меня лично.

Самое начало августа 1940 года. Комната под крышей, Мальта.

Она не плакала, не устраивала сцен и не просилась с ним. Ничего такого, что обычно ожидаешь в подобных случаях. Но от этого было только хуже — потому что было видно, как ей трудно принять, что её человек сейчас просто встанет, выйдет и улетит куда-то далеко. И, возможно, навсегда.

Она лежала рядом, закинув на него руку и ногу, и машинально крутила на пальце прядь его волос, словно пыталась запомнить их на ощупь.

— Меня приняли планшетисткой в центр… — она на секунду запнулась, — ой… буду теперь рисовать карты для начальства, — поправилась она и чуть улыбнулась, будто это могло прозвучать легче.

Под крышей было душно. Окна распахнуты настежь, но Мальта даже ночью не спешила делиться прохладой. Воздух стоял, тёплый, липкий, и казалось, что даже мысли в нём движутся медленнее.

Лёха закинул руки за голову, глядя в потолок.

— А ещё мне предложение сделали, — добавила она почти спокойно, но явно провоцируя его.

Он повернул голову.

— Помнишь Джеймса? Ну, того, с кем ты подрался… — она усмехнулась краем губ. — Вот он теперь умоляет меня.

Пауза растянулась, как неторопливая мальтийская речь.

— Но я думаю до конца войны не соглашаться, — сказала она уже серьёзнее.

Ещё пауза, чуть длиннее.

Она подняла на него глаза — тёмные, кокетливые и провоцирующие, стараясь, чтобы её поняли правильно.

— Если только вот совсем уж влюблюсь, — она прижалась к нему плотнее.

Он опустил руку и положил её рядом, на тёплое, разгорячённое тело, и разговор, как это часто бывает, без лишних договорённостей и объяснений ушёл в другую плоскость.