Первая половина августа 1940 года. Ангар на краю аэродрома Гибралтара.

Этому самолёту судьба уготовила приключения с самого рождения. Сделанный одним из первых, он прошёл полный цикл заводских издевательств: его переделывали несколько раз, меняя двигатели, крылья и вооружение с такой лёгкостью, будто он был не боевой машиной, а подопытным кроликом главного конструктора.

В какой-то момент его показали французам. Галлы, люди эмоциональные и лёгкие на подъём, всплеснули руками, подписали контракт и немедленно потребовали переделать самолёт под себя. Появилась метрическая приборная панель, идиотский рычаг газа, работающий наоборот, и семь с половиной миллиметров в крыльях — калибр, который внушал противнику скорее недоумение, чем страх.

Самолёт почти включили в состав отгрузки.

Но тут появились улыбающиеся, весёлые и кудрявые потомки эллинов — продавцы масла и оливок, любители военных контрактов с приписками мелким, но судьбоносным шрифтом. Греки подписали контракт 8 мая 1940 года, когда во Франции всё стало очень неоднозначно, а в воздухе запахло не только цветущими садами, но и порохом. И, как люди хозяйственные, выторговали в качестве скидки поставку одного самолёта в течение месяца «из наличия». Для тестов, обучения — да фиг его знает, для чего им он потребовался.

Грумман вздохнул и принялся переделывать аэроплан обратно — теперь уже под греческие хотелки. Вкрячил аж четыре 12,7-мм пулемёта: два синхронных, стреляющих через винт, и по одному в каждое крыло. Чтобы потомки богов могли встретить врага так, как их прадеды встречали персов.

Загрузив огромные ящики на корабль, идущий в Афины, груммановцы выдохнули, перекрестились и начали клепать серийные самолёты для всех, кто надумал воевать.

А транспорт где-то западнее Гибралтара встретил подводную лодку. Немецкие подводники, люди бережливые, всадили в борт с десяток 88-мм снарядов — и быть бы кораблю на морском дне, но английский сторожевик вписался в спор. Скособоченный, дырявый, полуживой транспорт дотянули до бухты Гибралтара и разгрузили.

Британцы некоторое время с удивлением переписывались с союзными греками, и греки, у которых к тому моменту забот хватало и без этого единичного самолёта, махнули рукой. Британцы его просто выкупили. А потом спихнули в Адмиралтейство, присовокупив короткую резолюцию: «Вам больше всех надо в этом Гибралтаре, вот и разбирайтесь».

Так в ангаре на краю лётного поля материализовался одинокий «толстячок». Короткий, коренастый, с толстым носом и неуклюжими, несгибаемыми крыльями — он стоял на своих мощных лапах и в некотором удивлении рассматривал нашего героя.

А наш герой, надо сказать, рассматривал Грумман F4F «Уайлдкэт» с не меньшим удивлением.

И думал о том, что война — это, конечно, трагедия. Но иногда она устраивает такие комедии, что хоть стой, хоть падай.

Лёха глянул на этого заморского толстячка и невольно усмехнулся. В памяти всплыл его французский Кертис 75, тоже из демонстрационных, и, надо признать, Лёха вспоминал его с любовью. А всего-то пару часов назад.

Первая половина августа 1940 года. Штаб флота, Гибралтар.

Первое, что сделал наш герой, сойдя с борта — или, точнее, выбравшись из люка подводной лодки, — это направился в баню. И там, не торопясь, с чувством и расстановкой, провёл, пожалуй, одни из лучших трёх часов в своей жизни, словно заново родился, только без лишнего шума и крика.

Справедливо рассудив, что чистота — это тоже вложение, и притом весьма выгодное, он не забыл заглянуть к цирюльнику. Там его лохмы привели в порядок, усы подровняли с должной серьёзностью, а с бородой он расстался без особых сожалений, как с временной, но затянувшейся ошибкой.

Форму отчистили и кое-как привели в чувство, придав ей вид, который при определённой доле воображения можно было назвать уставным. Прикупив новую флотскую фуражку — благо дефицита в них не наблюдалось, — он с почти торжественным видом отправил прежнюю в небытие, как символ прошедших лишений.

После чего, вполне довольный собой и окружающим миром, направил свои ботинки в сторону штаба.

Лёха оторвал свой отмытый зад со скамьи в приёмной начальника флотской авиации Гибралтара, и коммодор жестом фокусника, который сам не верит в собственный номер, указал на дверь.

В кабинете за эти две недели не изменилось ровным счётом ничего. Та же карта на стене, те же папки, сложенные с видом вечной занятости, и та же муха, которая, видимо, так и не нашла выхода и, похоже, окончательно смирилась с судьбой. Лёха её узнал.

Его подробно расспросили про доставку «Харрикейнов» и ситуацию на Мальте. Коммодор слушал, кивал, иногда делал пометки, словно всё это имело какой-то порядок и поддавалось учёту. Потом сел за стол, помолчал, постучал пальцем по пепельнице и наконец произнёс с выражением человека, которого только что слегка подвели высшие силы:

— В Адмиралтействе, — грустно сказал он, — помнят о вашем существовании и настаивают на вашем безотлагательном прибытии в Портсмут.

— Да, сэр, — осторожно ответил Лёха, не спеша радоваться.

— Проблема в том, что пилотов у нас нет. Совсем. Вообще. А те, что есть, — он махнул рукой куда-то в сторону окна, — нужны здесь.

— Конечно, сэр, — ещё осторожнее согласился Лёха, уже чувствуя, как подозрительно всё начинает клониться на бок.

— Я знаю, вы садились на авианосец…

— Исключительно… — начал было Лёха, но его тут же перебили.

— И взлетали с него, — спокойно продолжил коммодор. — Волею судеб у нас образовался один флотский Грумман «Уайлдкэт». Мне только сейчас доложили о готовности. И не спрашивайте, — он поднял руку, не давая возразить, — в этом дурдоме я сам перестаю понимать, что происходит. Французский заказ, греческий контракт… чёрт его знает. Есть приказ срочно доставить его в Портсмут.

Лёха на секунду замолчал, прикинул расстояние и внутренне присвистнул.

— Вряд ли он долетит, сэр. Далековато. Разве что в Португалии на дозаправку садиться…

— Нет, там слишком велико влияние испанцев, — отрезал коммодор. — Это полностью готовый флотский истребитель. Сядете на «Аргус». Он сейчас примерно в ста милях от Гибралтара и идёт в Англию.

— Сэр? — Лёха на секунду решил, что ослышался.

— День вам на ознакомление с самолётом, и завтра сядете на палубу «Аргуса». Не затягивайте, он, конечно, не рысак, но каждый час честно делает свои мили. В Портсмуте передадите самолёт, — коммодор протянул запечатанный конверт. — Это всё.

Лёха взял конверт, покрутил в руках, как будто там могла быть приписка мелким шрифтом с объяснением происходящего.

— Сэр, я никогда не летал на…

Коммодор уже смотрел в бумаги.

— На «Скуа» вы тоже, вроде бы, не летали? Техники в ангаре. Вопросы?

Лёха посмотрел на его лицо, на котором было аккуратно написано «свободен», и решил, что вопросы лучше оставить при себе.

— Нет, сэр.

— Выполняйте.

И Лёха вышел.

Первая половина августа 1940 года. Ангар на краю аэродрома Гибралтара.

И вот теперь он стоял и разглядывал свой новый самолёт. Через пару часов детального знакомства Лёха разбежался по не очень длинной полосе аэродрома, «Кэт» уверенно оторвался от полосы и стал набирать высоту над заливом.

Ну что сказать, Лёха бы вернулся на «Харрикейн», если бы была такая опция.

— Эти люди плевались в «Харрикейн»! — с чувством продекларировал наш герой непонятно кому.

Наш герой потянул ручку на себя, и «Уайлдкэт» полез вверх. Не свечой — тяжеловато, с достоинством, но уверенно и без надрыва.

Первое удивление: кабина оказалась просторной. Неплохой обзор — как из окна гостиной: вперёд, вбок, даже немного назад.

Вторая часть марлезонского балета убила первую — двадцать девять оборотов ручки для уборки шасси. Лёха помянул нехорошим словом американских конструкторов и вспомнил уже такой далёкий И-16.

— Ну давай, — сказал Лёха сам себе и заложил вираж.

Лёха покрутил «Уайлдкэт» в воздухе и хмыкнул, сравнивая его с «Харрикейном», как двух знакомых с разным характером.

На виражах «Кэт» вёл себя тяжело и неохотно, с задержкой в крене и быстрым падением скорости, сразу давая понять, что крутить «собачью свалку» — идея так себе. Зато стоило толкнуть ручку вперёд, как машина охотно уходила в пикирование, уверенно разгоняясь без капризов и лишней суеты, превращая вертикаль в своё главное и, по сути, единственное по-настоящему убедительное достоинство.

Через четыре часа дверь в кабинет начальника авиации распахнулась так, будто её брали штурмом, и внутрь влетел комендант аэродрома — красный, взъерошенный и глубоко оскорблённый самим фактом происходящего.

— Вы что себе позволяете! У меня приличный аэродром! Мы, между прочим, в РАФ, а не в каком-нибудь флотском балагане! — он захлебнулся возмущением и махнул рукой в сторону поля, словно там творилось нечто совсем непристойное.

После ещё пары сбивчивых, но чрезвычайно эмоциональных выкриков истина наконец пробилась наружу:

— Ваши люди красят траву! Они рисуют авианосец! Да любой итальянец теперь с неба увидит это безобразие и решит, что мы сошли с ума!

Начальник авиации медленно прикрыл глаза, в тишине на секунду представив масштаб катастрофы, а затем с обречённым спокойствием понял, что Кокс подошёл к задаче тренировки с редкой добросовестностью. Где-то на лётном поле уже натянули верёвки, разметили «палубу», и «Кэт», как проклятый, снова и снова заходил на посадку, пытаясь зацепиться за воображаемый трос.

— Вы не волнуйтесь, он завтра улетает, и вы сможете перекрасить траву обратно, — по-доброму улыбнулся он коменданту.

Коменданта снова затрясло.

Первая половина августа 1940 года. Район мыса Сан-Висенте, у юго-западного побережья Португалии.

Рано утром заправленный под самые пробки баков тяжёлый истребитель разбежался и взял курс почти на запад — именно туда указала стрелка радиокомпаса.

Через час с небольшим полёта на горизонте возник вполне узнаваемый «утюг» с парой эсминцев в охранении.

— Молодец, хорошая железка, американская, прекрасно потрудилась, — вслух поблагодарил Лёха стрелку радиополукомпаса.

Он убрал газ и выпустил закрылки. Самолёт начал заметно тормозить в воздухе, нос задрался, скорость падала. Лёха чувствовал, как машина «садится» на воздушную подушку — становилась устойчивее, послушнее, переставала валиться с крыла на вираже.

Лёха медленно прошёл вдоль корабля, чуть покачал крыльями, будто приветствуя, и успел разглядеть деловую суету на палубе и аккуратно выведенный номер на борту — I 49. Нажал кнопку на штурвале:

— Сорок девятый, вызывает борт один. Запрашиваю посадку. Приём.

Про себя он хмыкнул — звучит почти как у будущего президента Америки, не хватает только фанфар и оркестра. Хотя одна ошибка — и будет и то, и другое.

В наушниках зашипело, потом пробился спокойный, чуть насмешливый голос:

— Борт-один, вас вижу. Погода ясная, ветер по палубе пятнадцать узлов. Заходите.

Лёха сбавил обороты и выпустил закрылки полностью. Самолёт, казалось, застыл в воздухе.

— Принял. Захожу, — как мог ровно сказал он, в то время как внутри билось совсем другое: с***а, бл***ть, я же это первый раз делаю.

— Удачи… — короткая пауза и почти доброжелательный смешок. — Ремни затяните и не промахнитесь.

Лёха хотел ответить что-то остроумное, но не сумел выдавить из себя. Голос в наушниках смолк.

Эфир щёлкнул, зашумел, и через помехи прорезался другой голос, более сухой, рабочий:

— Борт, офицер посадки, приём.

— Слышу вас, — быстро ответил Лёха, ухватившись за этот голос, ища в нём опору.

Он провернул рукоятку выпуска шасси требуемое количество раз, проверил лампочки — три зелёных, можно садиться, — вывел машину на заход. Палуба лежала впереди узкой, короткой полосой, на которую почему-то полагалось попасть с первого раза.

— Чуть левее… держи… не задирай… меньше газ… держи…

Команды шли коротко, без эмоций, как будто там, на корме, стоял человек, которому совершенно не интересно, что ты чувствуешь.

Первый заход вышел старательный — и потому неправильный. Лёха оказался выше, чем нужно. Палуба вдруг ушла вниз, тросы проскочили под брюхом, и в наушниках сухо, без всякой жалости прозвучало:

— Уходи.

Он моментально дал газ, «Кошка» вздохнула и неохотно полезла вверх, унося его обратно в воздух, где хотя бы всё было привычно.

Лёха снова вывел машину на глиссаду. Второй заход он делал молча, лишь отвлекаясь на команды оператора. Ему казалось, он идёт лучше, чем в прошлый раз.

Палуба снова исчезла за широким капотом, и в этот момент «Кошку» тряхнуло. Она просела, как будто кто-то выдернул опору из-под крыла. Воздух над палубой оказался рваным, неоднородным — вибрация от корабельных дымоходов, турбулентность от надстроек, чёрт его знает что ещё.

В наушниках рявкнуло сухое:

— Уходи.

Лёха снова дал газ, уходя на новый круг.

— Так вся эмаль с зубов раскрошится, — не к месту мозг выдал предупредительный сигнал.

И в этот момент уже не оставалось ни шуток, ни мыслей — только желание сделать всё как сказано и не испортить чужую веру в то, что это вообще возможно.

— Чуть правее… ниже… держи…

Лёха, наверное, не дышал. Он чувствовал, как «Кошка» висит на грани сваливания, как мотор ровно, почти нежно тянет вперёд. Палуба снова росла в лобовом стекле, заполняя собой весь мир.

— Держи…

Секунда. Ещё одна.

— Есть!

Лёха резко убрал газ. «Кошка» клюнула носом, капот на секунду закрыл палубу — и в тот же миг колёса с мягким, упругим ударом стукнулись о палубу.

И почти в тот же миг посадочный крюк зацепил трос, и «Кошку» рвануло назад, как на привязи.

Ремни впились в плечи, Лёху бросило вперёд, потом назад — и вдруг всё замерло. Только мотор ещё кашлял на холостых, как будто спрашивал: «Хозяин, приехали⁈»

Лёха выключил зажигание. Тишина его оглушила. Он откинулся в кресле, снял шлем, выдохнул и только тогда заметил, как дрожат руки.

Техники уже бежали к самолёту, кто-то махал флажком, показывая, что можно выключаться. Лёха потянул лямки ремней, ослабляя хватку, и подумал, что таким темпом он скоро поседеет.

Первая половина августа 1940 года. Палуба авианосца «Аргус», Бискайский залив.

Утро на палубе было спокойным, даже каким-то обманчиво мирным. Море ровное, ветер по курсу, команда занималась своими делами, как будто никаких войн вообще не существовало. Лёха стоял рядом со своей «Кошкой», глядя на неё с тем выражением, с каким обычно смотрят на инструмент, которым вчера ещё не пользовался, а сегодня…

В целом самолёт ему не нравился. Тяжёлый, инертный, он производил на него впечатление грузовика. Или даже танка.

С мостика спустился лейтенант с планшетом, молодой и энергичный.

— Вы лейтенант Кокс?

Дождавшись утвердительного кивка, он продолжил:

— Командир просил уточнить: на вашем самолёте есть боекомплект?

Лёха кивнул на крылья:

— Четыре «браунинга», ленты полные.

— Хорошо. Радиокомпас настроили на нашу волну?

— Со вчерашнего дня.

Лейтенант кивнул, записал что-то в планшет, потом поднял глаза:

— Сможете взлететь, если потребуется?

Вопрос прозвучал так, будто речь шла о чём-то вроде утренней зарядки. Лёха пожал плечами.

— Я никогда не пробовал, но если успею добежать, мы вместе и узнаем.

Лёха про себя усмехнулся:

— Истребительная авиация «Аргуса». Звучит гордо.

Вчера, когда стало известно, что Лёха впервые сел на палубу — да ещё и на самолёте, который он видел второй день, — ему, разумеется, ничего не сказали. Британская вежливость выдерживает и не такое. Но взгляды стали чуть внимательнее, паузы — чуть длиннее, и в каком-то негласном списке он без лишнего шума был внесён в категорию ненормальных самоубийц.

Лёхе в очередной раз повезло.

HMS Argus был не просто авианосцем — он был учебным авианосцем, в первую очередь для отработки палубных посадок. Пилоты воздушных сил флота проходили на нём обязательный курс Deck-Landing Training (DLT), и нашего разгильдяя, не сомневаясь, без церемоний передали в распоряжение инструктора по взлётам и посадкам — сухого человека с выражением лица, у которого, похоже, неудачные заходы случались в детстве и оставили след на всю жизнь. Три часа подряд Лёхе объясняли, как именно нужно не убиться об авианосец, заставляя сдавать все положенные тренинги. На словах, с жестами, с примерами и с таким количеством сведений, что к концу он уже почти поверил, что способен это сделать даже сознательно.

Ровно к обеду его отпустили, и Лёха, чувствуя себя человеком, который только что прошёл ускоренный курс выживания, уселся за тарелку фасоли с говядиной. Он аккуратно запихнул первую порцию в рот, прикинул, что жизнь, в общем, налаживается, и уже потянулся за стаканом компота, чтобы довести ситуацию до логического завершения.

Именно в этот момент к нему и подошли.

Лёха тщательно прожевал, проглотил, поставил стакан обратно и поднял глаза.

— Разведчик в пределах видимости. Немецкий, судя по всему.

Пауза получилась короткая, но достаточная, чтобы всё встало на свои места.

Лёха молча кивнул, поднялся и уже без лишних слов пошёл к выходу.

Компот остался стоять на столе.

Практика началась.