Вторая половина июля 1940 года. Борт летающей лодки «Сандерленд» над Средиземным морем, между Мальтой и Гибралтаром.

Сержант ещё секунду смотрел на них, как человек, который только что обнаружил в списке грузов пару лишних ящиков с надписью «Осторожно, не кантовать», после чего повторил уже медленнее и с нажимом:

— А вы, собственно говоря, что тут делаете?

Лёха в этот момент был абсолютно уверен, что сейчас последует объяснение: вам, господа, в другую сторону, этот самолёт летит куда-нибудь в Александрию!

От этой мысли ему стало весело. Он тихо хмыкнул, развернулся на лавке на сто восемьдесят градусов и перехватился за поручень другой рукой, словно поменял направление полёта. Сержант уставился на него с явным подозрением.

Затем сержант достал из кармана замусоленный блокнот с надписью «Movement Order» на вылинявшей бумаге, с фиолетовым штампом «CONFIDENTIAL». Развернул, провёл пальцем по графе «Names», пролистал, прищурился, провёл пальцем по строчкам и поднял глаза:

— У меня тут только младший лейтенант Кокс есть. Один. Вот, вписан. Без всяких, — он снова глянул в блокнот, будто надеялся, что там проявится нужная фамилия, — Граббсов и Хиггинсов… — он задержал взгляд на Лёхе, — вы, господин лейтенант, где взяли этих-то?

— А их можно выкинуть, — предложил Лёха бодро, с тем деловым тоном, каким обычно решают вопрос перевеса. — За борт. Для совпадения отчётности.

Граббс с Хиггинсом потеряли дар речи, прижали уши и вытаращили глаза на такое предательство командира.

Сержант даже не моргнул. Он солидно кивнул, словно мысль показалась ему более чем разумной.

— Это правильно, за борт этих зайцев, — согласился он. — Только надо у командира уточнить, а тот потом такая морока бумажки оформлять.

Сержант убрал блокнот, ещё раз оглядел всех троих и добавил уже почти с сочувствием:

— Может и сжалится. Командир у нас хороший, отходчивый. Глядишь и оставит. Дел-то всего ничего — самолёт потом добела отмыть.

После чего неторопливо развернулся и пошёл в сторону кабины, оставив за собой стойкое ощущение, что вопрос действительно сейчас решится, хотя исход его не до конца ясен.

Минут через двадцать ситуация пришла в равновесие. Зайцев от руки вписали в план полета.

Граббс исчез в носовом отсеке у штурмана и, судя по редким доносящимся оттуда репликам, уже что-то считал, мерил и активно мешал навигации.

— Сейчас точно над Сиракузами опомнимся, — посмеялся Лёха.

Хиггинс устроился в самом хвосте и с видимым удовольствием помогал кормовому стрелку снаряжать ленты для четырёх пулемётов, будто ему выдали набор для сборки особенно занимательной игрушки.

Лёха решил, что смотреть в мутные иллюминаторы решительно не на что: картину там крутили одну и ту же — про море.

Когда шухер пошёл на убыль, он устроился поудобнее, насколько это вообще было возможно в железной банке, полной чужих локтей, сапог и дыхания, и решил, что восемь часов до Гибралтара без промежуточных остановок и прочих удобств цивилизации — как раз тот редкий случай, когда можно позволить себе роскошь выспаться.

И уснул.

Вторая половина июля 1940 года. Борт летающей лодки «Сандерленд» над Средиземным морем, между Мальтой и Гибралтаром.

Проснулся он, надо сказать, с поразительной скоростью перехода сознания от сна к полной ясности. Возможно, даже быстрее, чем когда-либо в своей насыщенной и, местами, довольно опасной жизни.

Ну а что вы хотите.

Когда пулемётная очередь проходит в каких-то жалких десяти сантиметрах от головы и с деловитой основательностью выносит часть обшивки самолёта, а заодно и остатки иллюзий о спокойном перелёте, — это, знаете ли, очень способствует оперативному пробуждению.

Свежий морской ветер, немедленно ворвавшийся внутрь самолёта сквозь образовавшиеся отверстия, с завидным энтузиазмом довершал дело, бодря так, что никакой кофе уже не требуется.

Лёха распахнул глаза и вскочил сразу, без промежуточных стадий вроде потянуться, зевнуть и поразмышлять о смысле жизни. Мир взорвался — шумно и с характерным металлическим привкусом. Рядом орали, ругались и стонали, моторы же гудели с той настойчивостью, которая не оставляет сомнений — они пока летят.

— Ну, здравствуйте, — пробормотал Лёха, приподнимаясь и на автомате пригибая голову, хотя стрелять, вроде бы, уже перестали. — Началось в колхозе утро.

Он провёл ладонью по волосам, на секунду задумался, всё ли у него на месте, и, убедившись, что да, пока что комплект полный, только настроение слегка прострелено, хмыкнул и покосился в сторону иллюминатора.

— А я-то думал, долетим спокойно… — сказал он с таким видом, будто его лично обманули в лучших ожиданиях.

И, вздохнув, окончательно пришёл в себя.

Лёха добрался до кабины экипажа, попутно наступая на вещи, ящики, руки, ноги и тюки. Под подошвами что-то глухо хрустело, кто-то шипел сквозь зубы, но разбираться, чья это была нога времени не было. Внутри самолёта стоял тот особый гул, в котором уже невозможно отделить звук моторов от стрельбы и собственных мыслей.

Гремела батарея кормовых пулемётов с тяжёлой, уверенной деловитостью, словно кто-то методично колотил железной кувалдой по пустому баку. Периодически вступали оба боковых стрелка короткими, злыми очередями, и каждый раз корпус самолёта отзывался лёгкой дрожью, будто от досады. В носу рявкали пулемёты штурмана — резко, отрывисто, как будто он не стрелял, а ругался.

В проходе, у переборки, сидел второй пилот «Сандерленда», привалившись к борту, бледный, с прижатой к груди рукой, рукав был пропитан тёмной кровью. Радист, матерясь вполголоса, наматывал бинт — слишком быстро и слишком туго, как это обычно и получается в таких случаях.

— Да не дёргайся ты, ради бога, — сквозь зубы шипел радист, стягивая узел. — Сиди смирно, а то и вторая грабка отвалится.

Лёха, не сомневаясь и не спрашивая разрешения, протиснулся дальше, уцепившись рукой за переборку, перешагнул через вытянутые ноги пилота и плюхнулся в правое кресло и машинально осмотрел органы управления. Здоровенный штурвал, четыре ручки двигателей между пилотами, хренова туча рычажков и кнопок.

Командир сидел слева, чуть подавшись вперёд, будто хотел продавить себе ещё пару метров обзора. Сухощавый, жилистый, лет под сорок, с лицом, которое, казалось, уже давно отучилось выражать что-либо, кроме сосредоточенного внимания. Тонкие губы были сжаты в линию, а на виске выступила тёмная полоса пота, но он её не замечал.

Руки его двигались точно и экономно, почти лениво, но в этой лености чувствовалась сила и привычка к таким вот ситуациям.

Просунувшийся сзади радист протянул Лёхе шлемофон и принял его чёрную флотскую фуражку. Лёха поискал глазами гнездо, воткнул штекер в приборную панель — щёлкнуло, и в наушниках зашипел эфир, перемешанный с голосами стрелков. Он стал своим на борту.

Командир бросил на Лёху короткий взгляд, быстрый и оценивающий:

— Лётчик?

— Ага. С «Валруса».

Он кивнул — мол, сиди и не мешай — и снова уставился вперёд, туда, где в стекле метались вспышки и мелькали чёрные разрывы.

— Тогда помогай по возможности, — сказал он. — Я ору, ты делаешь.

В шлемофон ворвался хриплый голос кормового стрелка:

— Сзади заходит! Сближается!

Командир даже не дёрнулся. «Сандерленд» шёл ровно, как по струнке. Лёха сжал штурвал, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Что ты на меня смотришь глазами военно-морского окуня, — спокойно произнёс командир. — Главное — не мешать стрелкам работать.

Биплан проскочил над ними так близко, что Лёха успел разглядеть знаки на крыльях и открытую кабину пилота. Из носовой турели ударила длинная и злая очередь — трассеры ушли вверх и вправо веером. Затем ещё одна — длинная, хлёсткая, словно кто-то рвал брезент.

Итальянец клюнул носом, завалился на правое крыло и пошёл вниз, со снижением вправо, туда, где синела вода.

— Всё, — выдохнул бортовой стрелок. — Отбились. Уходят на Сардинию.

Командир ослабил хватку на штурвале, позволил себе коротко выдохнуть и бросил взгляд на Лёху.

— Подержи баранку, лётчик, — сказал он. — Руки устали.

Из переговорника донёсся голос штурмана:

— Носовая — командиру. Итальянцы уходят. Мы одного зацепили, им теперь не до нас.

— Принял, — командир кивнул. — Всем — осмотреться. Доложить повреждения.

Вечером того же дня в пабе собралась изрядная военно-морская толпа, отмечающая счастливое приводнение «Сандерленда» в гавани Гибралтара.

31 июля 1940 года. Штаб флота, Гибралтар.

Утро следующего дня выдалось на редкость скверным для наших героев. Солнце над Гибралтаром светило с такой навязчивой радостью, будто издевалось над похмельем, которого не было, и над усталостью, которая была.

Лёха, Граббс и Хиггинс сидели на деревянной скамье в коридоре, пахнущем мастикой и казённым равнодушием, и ждали своей участи, не слишком впечатлённые бюрократическими угрозами.

Скучный лейтенант из службы кадров флота наконец разобрался с фамилией Кокса, пересчитал сопровождающих их лиц, а затем, словно археолог, раскапывающий остатки давно погибшей цивилизации, откопал в недрах архива телеграмму-требование.

— Так, — сказал он, глядя на троицу с выражением, которое могло означать всё что угодно. — Сидите здесь и никуда не уходите. Я — к начальству.

И удалился быстрым шагом, оставив после себя запах дешёвого одеколона и лёгкое предчувствие неприятностей.

Прошло пятнадцать минут. Хиггинс начал нервничать и постукивал пальцами по колену с упорством телеграфиста, передающего сигнал бедствия.

Дверь распахнулась.

— Зайдите, — противным голосом школьного учителя провозгласил лейтенант.

Вся троица ввалилась в кабинет.

За массивным столом, заваленным картами и папками, с дымящейся пепельницей сидел коммодор авиации — начальник авиации Гибралтара. Сухощавый, подтянутый, с лицом, которое давно разучилось удивляться и теперь ограничивалось мрачным скепсисом ко всему происходящему.

Он читал поданную ему телеграмму про Кокса.

Тишина в кабинете стояла такая, что было слышно, как где-то в углу муха методично бьётся о стекло, явно не понимая, за что её сюда направили.

Наконец коммодор поднял глаза.

Взгляд его остановился на Лёхе.

— На чём летали? — спросил он голосом, в котором уже заранее содержалось сомнение.

— На Харрикейнах, сэр, — коротко ответил Лёха, решив не упоминать про «Авоську», во избежание, так сказать.

— Сбитые есть?

— Один, сэр. Над Мальтой, — Лёха чуть помедлил и добавил с изрядной честностью: — Но он не засчитан, сэр. Упал в воду.

Коммодор не изменился в лице. Вода, по его мнению, не являлась достаточным оправданием для отсутствия подтверждения.

— Посадки на палубу были?

— Были, сэр. — Опять же, подробности посадки «Валруса» на «Арк Рояль» Лёха снова благоразумно оставил при себе.

Коммодор посмотрел на него ещё секунду, потом коротко, но с чувством выругался, сложил телеграмму и кивнул в сторону двери.

— Ждите в приёмной.

Он поднялся, одёрнул китель и направился дальше — туда, где сегодня решались вопросы.

В кабинете командующего Соединением H висела большая карта Средиземного моря, утыканная стрелками, отметками и чужими ошибками.

За столом сидел адмирал Сомервилль — человек с острым взглядом и тем редким спокойствием, которое обычно появляется у тех, кому регулярно приходится принимать неприятные решения.

— Сэр, взгляните, — сказал коммодор, входя и протягивая телеграмму.

Сомервилль пробежал её глазами.

— У нас пилотов не хватает, — продолжил коммодор, уже не сдерживая раздражения. — Мы вынуждены одалживать людей из Royal Air Force, а тут — готовый лётчик. Заметьте, наш лётчик, сэр! С опытом на «Харрикейнах», воевал над Мальтой. Сбивал, район знает, на палубу садился… И я должен отправить его в Портсмут?

Сомервилль слегка откинулся на спинку кресла, ещё раз взглянул на бумагу, словно проверяя, не изменится ли она от повторного прочтения.

— Я слышал это имя, Кокс. Это же тот австралиец… — медленно повторил он.

Он перевёл взгляд на своего главного лётчика.

— А что у нас с «Аргусом»?

— Плохо, сэр, — честно ответил коммодор. — Должен отбыть сегодня. Самолёты на палубе. Пилоты нервничают. Из Лондона звонят чаще, чем мы успеваем отвечать.

Сомервилль кивнул и посмотрел на начальника штаба соединения, который до этого момента с большим усердием делал вид, что изучает карту.

— Ваше мнение? — спросил командующий.

— Ну, — осторожно начал начальник штаба. — Формально мы должны срочно их отправить в Портсмут. Но… — он замолчал, подбирая слова.

— Но? — подтолкнул его Сомервилль.

— Желательно запросить разъяснения, телеграмма в Адмиралтейство, пока туда добежит, пока обратно… — начштаба развёл руками. — Не мне советовать, сэр, но и лётчик, и штурман уже будут в подчинении у Каннингема. Вот с него пусть и требуют.

31 июля 1940 года. Борт авианосца «Аргус», Средиземное море, недалеко от Гибралтара.

Флотский лётчик обернулся, сверкнул глазами и с таким восторгом, будто приглашал не на вылет, а на ярмарку, заорал:

— Покувыркаемся, смертнички!

— Шутник хренов! Иди в за… — договорить своё пожелание Граббс не успел.

Хлопнул пиропатрон, и «Валрус», дальний родственник недавно утопленного Коксом экземпляра, получил бодрый пинок под хвост и, фыркнув мотором, ушёл в прохладное рассветное небо.

Трое пассажиров дружно выдохнули нечто короткое, ёмкое и совершенно неуставное, после чего синхронно дрыгнули ногами, словно это могло как-то повлиять на их траекторию.

Вы думаете, чтобы попасть на авианосец, достаточно просто взойти на борт?

Это, знаете ли, не по-флотски.

Потому что корабль его Величества «Аргус» уже удалялся в сопровождении эсминцев, не намереваясь ждать опоздавших, исчезая на горизонте.

Поэтому схема была простая и предельно флотская. Сначала их закинули в катер, и они тряслись в этой бешеной табуретке по волнам, догоняя линкор «Худ», потом их бегом протащили по линкору и затолкали в стоящий на катапульте «Валрус», который через тридцать минут полёта аккуратно плюхнулся в воду где-то рядом с «Аргусом». Он выгрузил трёх промокших, злых и окончательно убедившихся в изобретательности флота лётчиков и передал их на другой катер, который шустро около получаса догонял идущий на семнадцати узлах авианосец.

А дальше Граббс вопил что-то про самоубийц, придурков и военно-морских козлов. С авианосца кран вывесили за борт и спустил раскачивающуюся сетку — прыжок в неё был сродни акробатическому номеру.

И вот они, болтаясь, матерясь и цепляясь за канаты с тем достоинством, на какое способны только мокрые лётчики в сомнительном настроении, наконец ощущают под ногами твёрдую палубу авианосца.

На авианосце их, к удивлению, сначала накормили — основательно, с тем вниманием к деталям, которое обычно проявляют перед тем, как отправить человека в крайне сомнительное мероприятие.

Затем отвели в тесную кладовку, официально именуемую каютой, где помещались три койки и забытые иллюзии о комфорте, и оставили там примерно на полдня, пообещав позже познакомить с коллегами по ситуации — лётчиками «Харрикейнов».

Вечером из выдернули на постановку задачи и они познакомились с остальной группой.

Кокс в тот момент был занят важным делом — он жевал и пытался одновременно понять, шутят с ним или уже нет. Лёха и слушал капитана авианосца Бовелла, который с видом человека, давно смирившегося с абсурдом происходящего, спокойно сообщал, что им выпала страшная честь и пилоты направляются на Мальту.

На этих самых «Харрикейнах», стоящих на палубе авианосца. Вот взлетят и направятся!

С точки в середине моря, которая находилась примерно там, откуда у нормальных самолетов заканчивается топливо и начинается философия.

Сначала Кокс решил, что ослышался. Потом — что капитан шутит. Потом посмотрел на остальных и понял, что нет, не шутит и, что хуже, в этом цирке никто не смеётся.