Первая половина августа 1940 года . Французские дороги между Парижем и Бордо.

Гауптман Йопп Бухвален был исключительно доволен жизнью. Он ехал по своей любимой Франции — стране, которая, по его глубокому убеждению, существовала в первую очередь для того, чтобы снабжать Германию вином. И лучший в мире город виноделов, Бордо, был уже совсем рядом.

Он развалился на заднем сиденье просторного «Мерседеса», расстегнул верхнюю пуговицу кителя и позволил себе лёгкую, почти блаженную улыбку.

В сущности, он имел на это полное право.

Испания сложилась для него нервно, но в итоге — удачно. В конце сентября тридцать седьмого его До-17 русские сбили над Барселоной. Огонь, падение, парашют — а потом земля и люди, которые его там очень ждали.

Испанцев он с тех пор не любил. Били его без суеты, с чувством, как будто именно этого и ждали всю жизнь.

Три недели в тюрьме — сырость, грязь и вполне реальная возможность исчезнуть без следа.

А потом вмешался командующий легионом «Кондор» генерал Шперле. Бухвалена обменяли, отмыли, и довольно быстро франкисты вручили ему Испанский крест — с подчеркнутой торжественностью, рукопожатиями и выражением глубочайшего участия.

В Берлине добавили Железный крест. Правда, второго класса.

Но да ладно, первый — это только вопрос времени.

Он чуть улыбнулся, не открывая глаз.

Война, в общем, штука удобная. Если умеешь из неё правильно выходить.

Шперле запомнил помятого, но героического обер-лейтенанта.

А дальше всё сложилось само собой.

Бухвален стал офицером по особым поручениям при штабе Шперле, теперь уже фельдмаршала, — человеком без чётких обязанностей, но с правильной подписью на бумагах. Доверенным лицом Шперле, которого можно было отправить куда угодно — и быть уверенным, что он разберётся так, как приказано.

И теперь он ехал в Бордо, к морским разведчикам, в сороковую бомбардировочную эскадру.

С инспекцией.

Машина шла мягко, не замечая дороги. Водитель, молодой ефрейтор, сосредоточенно вёл её вперёд. Рядом сидел адъютант — нервный обер-лейтенант, который уже полчаса безуспешно пытался всучить ему папку с бумагами.

— Господин гауптман, инспекционные предписания…

Бухвален лениво махнул рукой.

— Успеется. Сначала обед. И вино. В Бордо, говорят, даже в казармах наливают приличное.

Он зевнул, прикрыл глаза и подумал о том, что война — дело, безусловно, серьёзное. Но иногда она устраивает такие командировки, что жаловаться на неё было бы просто неприлично.

Небо над Бискайским заливом.

Обер-лейтенант Бернхард Йопе, лётчик сороковой бомбардировочной, только вернувшийся из Германии, где его переучили на новый «Юнкерс-88», с некоторой тоской вспоминал свой «Кондор». Новый самолёт, конечно, быстрее, современнее, но он был тесным — в отличие от огромного, неуклюжего и, в общем-то, пассажирского «Кондора», к которому он успел привыкнуть.

Однако это было ещё полбеды.

Настоящая проблема сидела у него прямо под ногами.

Гауптман — проверяльщик из штаба самого Шперле, нагло заявившийся в экипаж в качестве «наблюдателя», с первых минут устроился в носу, на месте штурмана, как у себя дома. Самого штурмана он без всяких колебаний отправил назад, к пулемёту. Тот теперь летел спиной вперёд, выкручиваясь, пытаясь одновременно ориентироваться, что-то считать, вести переговоры по рации и следить за задней полусферой.

— Два «Йопа» на борту, — пошутил гауптман.

Бернхард только скрипнул зубами. Он смотрел на происходящее и с каждой минутой всё сильнее убеждался, что в этом вылете у него не один противник.

Через час полёта, когда под крыльями тянулась бесконечная синева воды, а моторы тянули ровно и усыпляюще, в наушниках вдруг захрипело.

В эфире треснуло, прошёл короткий свист, и прорезался голос, искажённый помехами, но вполне различимый:

— «Айн-Цвай», «Айн-Цвай», это «Цвай-драй». Квадрат AG-473… повторяю, AG-473… визуальный контакт… крупный корабль… — короткая пауза, как будто говорящий сам не поверил в то, что видит, — крупный авианосец… сопровождение — два эсминца… повторяю, авианосец, два эсминца… курс западо-северо-запад… скорость средняя… атакую…

Йопе протянул руку к панели, щёлкнул тумблером и, помогая штурману, сам ответил на вызов:

— «Цвай-драй», это «Айн-Цвай», принял. Мы идём. Ахтунг! Всей группе, кто меня слышит, — прибыть в квадрат AG-473. Атака.

В кабине на секунду стало тихо.

— Хер обер-лейтенант, курс триста десять.

Штурман пересчитал курс.

В передней кабине, на месте штурмана, гауптман Йопп Бухвален буквально ожил.

Он подался вперёд, будто мог через остекление увидеть этот корабль прямо сейчас, за сотню километров.

Авианосец!

Не транспорт. Не конвойная мелочь.

Авианосец!

В голове у него мгновенно, почти с болезненной ясностью сложилась простая и очень приятная картина: Железный крест первого класса, потом, возможно, и рыцарский крест, и дубовые листья… фамилия в сводке… повышение…

Он даже не заметил, как сжал кулак.

— Йопе! Полный газ, хватит экономить горючее, — резко сказал он.

Бухвален откинулся назад, так как сидеть спокойно уже не мог.

— Два эсминца… считай, без охраны, — пробормотал он. — Это же подарок.

Йопе чуть скосил на него взгляд, но ничего не сказал.

Палуба авианосца «Аргус», Бискайский залив.

Самолёт оторвался от палубы в тот самый миг, когда справа вздыбилась вода, а слева ещё только рвался вверх второй грязно-белый столб. «Кэт» встряхнуло, будто его ладонью шлёпнули по обоим крыльям сразу. Мокрая солёная дрянь хлестнула по фонарю, винт на секунду словно зажевал воздух, мотор сипло рыкнул, но не подвёл. Лёха вжал голову в плечи, машинально вцепился в ручку и только через пару секунд понял, что его кирдык ещё не пришёл и он пока летит.

Позади, там, где секунду назад была палуба, всё смешалось. Один всплеск уже оседал тяжёлой водяной пылью, второй ещё стоял белой стеной. Между ними он и выскочил в небо.

— Сдохнуть можно. Хорошо, Граббса нет, а то он бы вам высказался, козлы проклятые! — сказал он вслух, потому что молчать в такую минуту было как-то обидно. — Ну вы и уроды.

Бомбардировщик уже выходил из пикирования. Немец прошёл над кораблём коротко и жёстко, не задерживаясь ни на лишнюю секунду. Он был уже впереди и правее, блестя остеклением и подрагивая в турбулентности.

Лёха прищурился на солнце, догоняя взглядом уходящий силуэт.

Двухмоторный. Узкий фюзеляж, остеклённый нос, сливающийся с кабиной. Круглые моторы в толстых капотах широко разнесены по крылу. Крыло чистое, прямое.

— Юнкерс… восемьдесят восьмой, что ли, — мелькнула мысль.

С такими он пока не сталкивался.

— Быстрый, зараза.

Лёха убрал шасси, крутанув проклятую рукоятку так, будто хотел вывернуть её к чертям, и толкнул газ до упора, бросая «Кошку» вперёд. «Уайлдкэт», как и положено честному американскому утюгу, рванул в погоню в меру резво, радостно оглашая окрестности рёвом мотора.

«Восемьдесят восьмой» тоже не терял времени. Он не полез вверх — там его Лёха как раз и взял бы легче всего, — разогнанный на пикировании, он начал уходить по горизонту с лёгким снижением, заметно забирая вправо, набирая скорость и стараясь вытянуть машину в длинную, неудобную для атаки пологую дугу.

Он не просто удирал. Удирать-то он, конечно, умел — мощные моторы, хороший разгон, всё как у приличного немца, которому внезапно стало неуютно в чужом небе. Но главное он уже сделал. Где-то там, за облаками и радиопомехами, в эфир ушла короткая, деловая фраза с координатами.

Лёха шёл чуть ниже и сзади, срезая дугу и стараясь не лезть под хвостовой пулемёт, понемногу, почти незаметно подбираясь к немецкому бомбардировщику. Понемногу — это, конечно, громко сказано. Догонял он его медленно. Очень медленно. Настолько, что казалось, будто они договорились лететь вместе и просто не уточнили, кто из них ведущий.

Немецкий стрелок его видел, но доставал плохо, и от этого нервничал сильнее. Наконец там дёрнулись, прицелились на глазок и дали длинную, дрожащую очередь — пули ушли в сторону, больше для собственного спокойствия, чем по делу.

Лёха не ответил. Он просто продолжал сближаться, насилуя мотор.

— Да уж. Топливо «Кэт» жрёт с завидным аппетитом, — мелькнула мысль.

Авианосец тем временем уже медленно уполз за горизонт, будто решил, что дальше вы там сами как-нибудь.

Сократив дистанцию метров до четырёхсот, Лёха загнал немца в прицел и дал короткую очередь. Пули легли широко, с рассеянием.

— Может, попал… но скорее нет, — оценил он без лишних иллюзий.

Видимо, вопли стрелка всё-таки подействовали. Бомбардировщик начал осторожно подворачивать по курсу, подставляя «Кошку» под огонь стрелков.

Верхний стрелок сразу оживился и разразился несколькими длинными очередями. Пули раскидало по небу, одна очередь прошла неприятно близко. Лёха аккуратно маневрировал, уходя в мёртвые зоны, прячась от обоих стрелков и стараясь не терять скорость.

Наконец немец лёг в прицел хорошо — по курсу. Лёха снова нажал гашетку, дав короткую очередь.

На этот раз от бомбардировщика отлетело пару кусков обшивки.

Далековато, но уже лучше.

— Ну сейчас получите, гады, — ухмыльнулся он, решив ещё чуть подождать и подойти как следует.

И тут в наушниках раздался голос:

— Борт один, ответь сорок девятому. У нас новые гости. Самолёт с севера. Возможно, не один.

Лёха коротко посмотрел вперёд, на удирающий «Юнкерс». Загнал его в прицел и дал короткую очередь.

Эх, ещё минут пять — и можно было бы разбирать его по частям.

Он мысленно выругался, перевёл взгляд на горизонт и, без особой радости, заложил вираж на встречу новым гостям.

Небо над Бискайским заливом.

Обер-лейтенант Бернхард Йопе заметил корабль не сразу. Сначала это была едва различимая тёмная неровность на границе воды и неба — что-то лишнее в идеально ровной линии горизонта. Он прищурился, чуть дал педаль, подворачивая машину, ловя более выгодный угол, и пятно вдруг стало обретать форму. Сначала это была длинная, узкая полоска, лежащая прямо на воде. Появились две, ещё более мелкие полоски. Затем проявилась палуба, и корабль стал напоминать утюг на воде.

Авианосец.

Он не сказал этого вслух сразу. Только чуть выдохнул и крепче взялся за управление.

— Вижу, — произнёс он спокойно.

Бухвален, сидевший впереди на месте штурмана, мгновенно ожил, подался вперёд, едва не уткнувшись в остекление.

— Где? Где?

— Правее десять. Теперь прямо по курсу.

Тот всмотрелся, буквально прижал лоб к стеклу и через секунду уже кивнул, хотя Йопе этого не видел.

— Да… он.

Корабль быстро рос. Теперь уже можно было различить силуэт, палубу, даже движение на ней — как будто кто-то там внизу суетился, не подозревая, что сверху к нему уже спускается вполне конкретная неприятность.

Йопе прикинул высоту, скорость, угол захода.

— Идём с пикирования, — сказал он. — С пологого.

Бухвален резко обернулся:

— С горизонта. Надёжнее. Я не уверен, что успею нормально посчитать.

Обер-лейтенант чуть двинул бровью, не отвлекаясь от пилотирования.

— Успеете.

— Я сказал — с горизонта! — в голосе уже появилась та самая штабная уверенность, которая обычно плохо сочеталась с реальностью.

Бернхард мысленно, без особого уважения, отправил его туда, куда отправляют всех подобных людей, и плавно отдал штурвал от себя, заходя под сорок пять градусов к курсу корабля.

Нос самолёта плавно пошёл вниз. Горизонт чуть качнулся и пополз вверх, вода стала подниматься навстречу, размеренно, как будто нехотя.

Двадцать пять градусов. «Freihandabwurf» — свободный сброс.

Высотомер ожил и радостно крутил свои цифры, стрелка пошла по кругу — тысяча пятьсот… тысяча двести… девятьсот…

Скорость начала расти — сначала плавно, затем уверенно и наконец с жадностью. Воздух уплотнился, загудел в фонаре, машина потяжелела в руках, но продолжала слушаться точно.

Бухвален что-то заорал в рацию — быстро, зло, обрывками фраз, — потом вдруг замолчал, поняв, что спор закончился и началась работа.

До цели оставались считаные минуты.

Йопе коротко откорректировал курс, чуть поправил угол пикирования и нащупал тумблер бомбосбрасывателя.

И именно в этот момент он увидел её.

Точку.

Маленькую, почти случайную, появившуюся прямо со стороны авианосца.

Сначала он даже не придал значения. Но точка росла слишком быстро. Секунда — и она уже имела форму с крыльями. Ещё секунда — и сомнений не осталось.

Истребитель шёл в лобовую атаку.

Бернхард невольно усмехнулся — коротко и злорадно, представив ощущения проверяющего.

Он не стал менять траекторию. Только чуть точнее поджал курс, удерживая прицел на палубе. Помощи от штурмана ждать не приходилось — ни расчёта, ни огня. Бухвален даже не притронулся к пулемёту. Стоящий перед ним MG 15 он, похоже, считал декорацией. Пулемёт впереди молчал, как и всё остальное, что должно было бы сейчас помогать.

Они неслись навстречу друг другу.

Скорость была такой, что время словно сжалось.

Истребитель вдруг вспыхнул тонкими огненными линиями — длинными, ровными, аккуратными. Очереди потянулись к ним.

Йопе даже не дёрнулся.

Первая очередь ударила в кабину штурмана, выбив с резким звоном одно из верхних стёкол. Осколки брызнули внутрь, воздух сразу стал холоднее. Несколько пуль с глухими ударами прошли по фюзеляжу, ещё одна с неприятным металлическим звуком вошла в левый мотор.

В наушниках прорвался крик — резкий, истеричный:

— Выводи! Выводи, я сказал!

Бернхард отметил его так же спокойно, как отмечают показания прибора, и продолжил заход.

Перед ним была палуба. Узкая, живая, растущая с каждой секундой.

Он удержал машину, снова чуть подправил курс, почти незаметно, чтобы не сорвать прицеливание. Скорость давила, воздух гудел, стрелка высотомера уходила вниз быстрее, чем хотелось бы, но он не спешил.

Ещё немного.

Ещё пять секунд.

Он уже положил руку на спуск электробомбосбрасывателя — когда самолёт внезапно вздрогнул, словно его дёрнули, и полез вверх.

— Выводи! — снова прорвался визг в наушники.

Йопе не успел нажать. Бомбы с внешней подвески сорвались и ушли — от перегрузки, или от того, что Бухвален дёрнул тумблер в панике. Неважно. Они ушли на пару секунд раньше.

Машина сразу стала легче, дёрнулась и сама стала задирать нос. Йопе подхватил её, потянув штурвал, уводя от новой очереди истребителя, которая мелькнула где-то совсем рядом, по касательной.

Он выровнял самолёт, выводя его в горизонтальный полёт, и зло выдохнул сквозь зубы:

— Сука штабная… две секунды…

Внизу бомбы легли ровно.

Аккуратно, красиво, почти по учебнику — четырьмя высоченными столбами воды, перечеркнув воду метров за двести пятьдесят до корабля.

Небо над Бискайским заливом.

Лобовые атаки Лёха ненавидел всеми фибрами души. Когда он увидел, как «восемьдесят восьмой» заходит на его — да, уже его — авианосец, он грустно съёжился за радиальным мотором и потянул «Кошку» вверх, в лобовую.

— Козлы поганые! Утопите моё корыто, куда я садиться буду! — шипел наш герой, стараясь сделаться небольшим и компактным. — Сами купайтесь в своём Бискае!

Он проскочил над палубой, внося разнообразие в настроение матросов рёвом своего двигателя, довернул на противника, потянул ручку на себя и пошёл в лобовую.

Стрелять наш попаднец начал метров с пятисот, а может и раньше — поливал пространство перед бомбардировщиком из всех четырёх стволов, целясь и создавая перед ним стену из свинца и надежды, что хоть одна пуля найдёт цель.

В какой-то миг «Юнкерс» сбросил бомбы — четыре тёмные точки оторвались от крыльев и плавно пошли вниз.

Лёхе показалось, что он разминулся с ними и с самим немцем на каких-то неприличных сантиметрах, проскочив под его брюхом.

Он орал. Громко. С чувством. И, если честно, весьма изобретательно.

Самым приличным в адрес немцев было слово, которое в обществе заменяют многоточием. Остальные можно было вычеркнуть из словаря ненормативной лексики за чрезмерную откровенность.

Лёха дал ручку влево и потянул её на себя, заставляя свой туповатый истребитель ввинчиваться в сумасшедший вираж, стараясь зайти немцу в хвост.

Разворот вышел зверский.

«Кошка» развернулась, наверное, поставив рекорд, за добрых двадцать секунд. За это время «Юнкерс» усвистел почти на три километра.

Лёха выровнял машину, глянул на уходящую точку и дал полный газ.

«Юнкерс» впереди висел на месте, как приколоченный к горизонту. Мотор у «Кошки» ревел, винт молотил воздух, а толку, казалось, было ноль.

Первые минуты немец уходил и издевался.

Потом начал расти. Медленно и неохотно. Силуэт. Потом силуэт с крыльями и моторами. Потом — со стрелком.

Стрелок в хвосте дёрнулся и дал длинную нервную очередь. Лёха почти автоматически двинул ручкой и дал ногу, уходя в сторону.

И тут он понял сразу две вещи: стрелка температуры болтается в красной зоне, а бензин — штука конечная и совершенно равнодушная к мести.

Он загнал немца в прицел и дал очередь.

Далеко…

Лёха сбросил газ, давая двигателю прийти в себя, посмотрел вперёд и, поняв, что дистанция больше не сокращается, потянул ручку вбок, разворачиваясь.

— «Сорок девятый», борт-один. Запрашиваю посадку по остатку топлива. Буду у вас через десять минут…

Как бы удивился наш герой, если бы сумел проследить за полётом «восемьдесят восьмого».

Он всё-таки попал в левый мотор, и тот через десять минут перегрелся и встал. Йопе на одном двигателе тянул почти час, постоянно задирая левое крыло, и почти дотянул до побережья. Но перед самым берегом сдох и правый.

Йопе совершил почти чудо и плюхнул самолёт на пляж.

Бухвален нахлебался воды с песком, и, когда экипаж выбрался, Бернхард долго смотрел, как начальство бьётся перед ним в истерике, выкидывая коленца и одновременно пытаясь внятно сформулировать свои претензии. Ему хотелось выключить звук и желательно вообще не видеть это человеческое лицо.

В результате гауптман Йопп Бухвален получил Крест первого класса и звание майора за нанесение критических повреждений авианосцу.

Обер-лейтенант Бернхард Йопе получил выговор за нарушение техники пилотирования от штаба Шперле и должность командира звена — от своего непосредственного начальства.

«Юнкерс» вытащили из воды и отремонтировали.

А Лёха в этот момент в тихом ужасе разглядывал два патрона 12,7 — свой, американский, и имевшиеся на корабле стандартные английские патроны флота.

Американец был длиннее почти на два сантиметра…

Стрелять ему в немецкие самолёты… оставалось ровно на пару очередей.