С утра учащенное дыхание городского рынка к обеду зашлось горячечным спазмом. Циклический круговорот «товар-деньги-товар» вовлекал в силовое поле, управляющее мировыми экономическими системами, тонны живой массы. Торговый ряд — уродливое порождение метафизического Laissez faire[165] — гигантской прожорливой анакондой, затрамбовавшей в желудок километровые шеренги лавочников, не переставал насыщаться. Покупатели прибывали. Центральный майдан на сочленении продуктового и вещевого секторов утопал в грязи и слякоти, нанесенных со всех концов города. Редкие порывы ветра гоняли по бойким пятачкам сонмище бумажек, оберточного мусора, использованных полиэтиленовых пакетов, от чего кожа базарного чудовища, видимо, нервно свербела. Тогда откуда ни возьмись выбегали бодрые молодцы в униформе и метлами расчищали булыжную чешую, принося своему повелителю временное облегчение.

Солнце, три месяца исправно придерживавшееся обязательств полного невмешательства, ныне предательски к лишенной хозяйских прав Зиме пассивно покусывало, обжигая дыханием, лужицы на асфальте, чтобы Весна, взбалмошная и капризная инфанта, достигшая совершеннолетия, вступила на законный престол, не испачкав о зловонное месиво царственных ножек. Долгожданная коронация затягивалась на пару недель, что отнюдь не сказывалось на темпераменте всегородской тусовки, с головой, ушедшей в погоню за золотым тельцом, наряженным в ширпотреб, и в пылу оной не замечающей ничего вокруг. Подобное пренебрежение к природному таинству и явилось, по всей видимости, подоплекой чудес, призванных стать для обнищавших духом знамением свыше.

В апогее отвратительного низменного материализма у главного входа возникла, не иначе как фрейлина из Весенней свиты, очаровательнейшее создание, достойное имени своей госпожи. Неизвестно почему эта прелестная особа удрала из придворного окружения, где, наверняка, заслуженно занимала не последнее место среди фавориток, но теперь она, предвестница с ослепительным нимбом над златовласой головой, элегантно двигалась в сопровождении холеного круглолицего господина от лотка к лотку и, вызывая оттепель на хмурых физиономиях встречных, вносила в их черствые засохшие души раскол. Поистине, Мадонна Боттичелли на современный лад, она одним своим видом безжалостно высмеивала примитивное мировоззрение людей, погрязших в идолопоклонничестве доллару, и шествовала новым символом, знаком культурного Преображения.

Львиноподобная густая копна волос ниспадала на плечи огненными волнами и резала окружающим их потускневшие в обыденности глаза. Изумительное бархатное личико, покрытое нежнейшим загаром, аккуратный безупречной формы носик, вздернутый с детской непосредственностью, аппетитные румяные щечки с ямками убедительно доказывали дикарям, что существует нечто, к чему прикасаться ладонями приятнее, нежели к денежной купюре. Слегка лукавый взгляд кошачьих очей манил притворной беспечностью и наивностью, вынуждая многих впервые за последние годы ощутить необъяснимую тоску по женскому началу. Не прошло и получаса, как к ней, словно мотыльки к свету, слетелись пробужденные фанатики самой древней религии — культа красоты, и количество новообращенных росло с не менее устрашающей быстротой. Желеобразный людской шлейф тянулся за избранницей богов нескончаемым потоком.

Не замечая, а может искусно создавая впечатление, что творящийся вокруг ажиотаж не имеет к ней никакого отношения, неземное чудо, облаченное в коротенькую кожаную куртку, позволяющую многочисленным неофитам беспрепятственно обозревать обтянутые узенькими му- аровыми брючками святыни, следовала вдоль прилавков с грацией юной лани, но вместе с тем решительно, не в пример своему спутнику, то и дело впадающему в столбняк, чтобы с восторгом и весьма фривольными комментариями выделить из неотступной массы какого-нибудь симпатягу. Стоило прелестнице узреть диковинные вещицы, ее губки соблазнительно приоткрывались, обнажая матово-белые жемчужины, иногда брезгливо изгибались, ответствуя несуразностям торговцев, но, как бы не преломлялись чувственные линии, божественное содержание личика вдохновляло публику не меньше, чем оживающие при ходьбе фетиши — те, которыми по праву козыряли и верхняя, и нижняя половины тела.

У прилавка с нижним бельем пара убавила шаг и мгновенно образовала тем искусственный затор. Плотные ряды поклонников, сгрудились у лотка, зажав его непроходимыми кольцами, и затряслись в похотливом экстазе.

— Ой, Гришуля, смотри какие трусики! — воскликнула мадонна, неподражаемым замиранием выказывая свое восхищение.

Толпа загудела, полностью одобряя такой смелый выбор.

— Хм-м… — господин по имени Гришуля долго присматривался к куче трикотажа и, скорее интуитивно разглядев в ней объект страсти подружки, поморщился. — Абсолютная дисгармония и ноль вкуса.

Безобразные гримасы, с которыми он чередовал каждое слово, не помешали вынести вердикт высокопарно и с оттенком безапелляционности. В конце фразы Гришуля обернулся к народу и, поощряя публику раскомплексоваться, подмигнул неизвестно кому.

— Что ты, что ты! Это же «Лас-Мил» и «Уно Ночес»! Испания. Бьютифул! Рюшечки паутинкой, а снизу паучок картинка. Он будет стеречь мое сокровище от плохих мальчиков!

— А ты примерь, милочка. Боюсь, паучку может не понравиться твоя маленькая пещерка, — без устали ухмылялся Шайба, призывая зрителей активнее участвовать в бесплатном спектакле.

— Надо мерить! — робко прохрипела чья-то воспаленная глотка, и толпа расшевелилась

— Меряй! Меряй! Меряй! — скандировал требовательный народ.

И что вы думаете? Обворожительно хлопая пушистыми ресницами, Стейси покрутила спорным предметом на пальчике, и мимолетным движением приспустила штанишки.

Яростный гул перешел границы ультразвука и оборвался тишиной. Дуплетами стрельнуло несколько пуговиц. Проказница приложила обновку к чему-то воздушному и прозрачному, которое от бедер уходило резко вниз, и елейным голоском проворковала:

— Ну как?

— Спереди ничего, — честно признался Шайба.

— А сзади?

Трусики послушно перепорхнули в тыл. Для того, чтобы качество примерки соответствовало, пришлось, растянув на поясе резинку, немного прогнуться.

Публика уже даже не дышала. Стейси продолжала придирчиво притирать к себе испанские тенета, принимала всевозможные позы, пританцовывала, пародируя стриптиз, — словом, кокетничала, виляя виртуальным хвостиком, перед Шайбой, как кошка перед хозяином, вернувшимся с рыбалки.

— Мне нравится, — наконец объявила она, застегнула брючки и повернулась к пухлому лоточнику, обомлевшему, как минимум, по двум причинам. И никто не знал так хорошо израненное копеечными прибылями челночное сознание, дабы с уверенностью сказать, от чего сильнее взопрел торговец: от самого эпизода легкой эротики или от платежеспособности покупательницы, голосовавшей перед его носом пятьюдесятью долларами.

— Сколько? — сдувая с раскрасневшегося лобика локон, пролепетала Стейси.

— Кх… кх… Пятьдесят, — выпалил лоточник, не сводя глаз с купюры.

— Фи! Как дорого…

— Гривнами!

— Поздно!

Она вернула трусики на место, скомкала деньги в кулачке и, надув губки, во всеуслышание объявила обиженным голоском:

— Сеанс окончен. Вторая серия под юбкой у жены.

Одним взглядом Стейси магически раздвинула живые кулисы. Увлекая следом упирающегося недовольного Шайбу, возомнившего себя среди застывших фигур правопреемником мадам Тюссо, мадонна шустро покинула сценическую площадку и исчезла за поворотом к магазинам…