…Роман хватким хозяйским взором среди иномарок различил железных скакунов Лапы и Хрипатого, малодушно дезертировавших в период великой депрессии и от удовольствия зарделся помидором. Как в былые времена стая сплачивалась или, как принято сегодня говорить — консолидировалась, вокруг него, Башмака, единодушно признавая в нем вожака. И лучшего барометра, отражающего состояние дел в его тридевятом царстве, не было. Все возвращалось на кру'ги своя. Прямо под окнами, не иначе как для разогрева и без того пожаровзрывоопасных глаз шпаны, дыбилась мускулистая корма «Би эМ дабл Ю» — точной копии башмаковской модели. Сбылась Лунина мечта и, видимо от переизбытка чувств, счастливый обладатель не рассчитал буйной силы эмоций — переднее крыло было приличествующе стесано, и уродливая пустая глазница вместо правой фары вовсе не украшала изящный облик спорткупе и выдавала тем абстрактную принадлежность оного к женскому полу. Боевые шрамы, действительно, украшают только мужчин.

Уже во дворе он заметил «Тойоту», подаренную Макару. Машина была мало того, что загнана вглубь, подальше от плохих дядей, специализирующихся на угонах, она, не в пример более дорогостоящим экземплярам, чистая, умытая, покоилась под навесом и, казалось, переживала этап второй молодости, обещанной стать вечной.

«Так и в людской жизни», — грустно задумался Роман. — «Мы зависим от рук тех, кому доверяемся, куда больше, чем себе представляем. И если это не замечается нами, то вовсе не значит, что другим не дано увидеть потаенных причин чужих взлетов и падений».

Усилившийся гомон голосов заставил отвлечься от поэтического самоупоения и прислушаться.

— По существу базарь, мухомор! … — гневно возопил Луня, и Башмак бросился внутрь, перебирая в уме варианты.

«Кому он так?» «Почетный» гость, обряженный в «раздраконенную» черную хламиду, был зажат Луней с дружками в угол, но хранил невозмутимость, пренебрежительно смотрел снизу-вверх и не упускал возможностей для ответных колких выпадов:

— Кристалл на твой голова нет. Будет — все передам. Как ты меня, старый селовек, на преступный дорога зовёсь, и есё много сего. Моя дела — спорт. Тоська. Твоя — не трогай меня и помогать.

— Да кто ты, в натуре, такой, помогать тебе? Дракон с гребнем от головы до хвоста! Машешь культяпками — маши, а к братве не лезь! Чего приперся? Вали отсюда, сухарь! Не мешай братве отдыхать!

— Нехороший ты… — от обиды корейца затрясло, — … сэмпай.

— Попрошу не выражаться! — взвился Луня. — Демон бесхвостый!

И тут, сенсей, справедливо расценив, что с волками жить — по-волчьи выть, разразился, без всякого акцента, бранью, почерпнутой из боевой соликамской юности:

— Сам змей траншейный! Порву тебя, быдлятину, как Тузик тряпку!

— Чего?! — опешил Луня. — Да я тебя сейчас, Тузика, по стене размажу!

— А ну… а ну… а ну… — заталдычил кореец, наскакивая грудью на противника. Толпа взревела, предвкушая беспрецедентное шоу, но Башмак, вовремя вмешавшись, растолкал зрителей и сорвал схватку века.

— Ты слышал?! — разорялся Луня, играя жиденькими мышцами. — На быдло меня протянул, ишак старый. Получить с него, как с понимающего!

— Остынь, — мрачно посоветовал Роман и повернулся к старику.

— День добрый, Роман-бо, — склонился тот в поклоне.

— Добрый-добрый, Джи. Что у вас, опять э… маленькие разногласия?

— Вчера весером этот твоя дурак мне тренировку изгадил. Пьяная был, дрянь, в зал присёл и плохими словами сыпал на моих сэмпаев. Кристалл-бо вернется — всё расскажу.

— Шестерка вонючая, — прошипел Луня.

— И ты не кипятись, Джи Суань, — вступился за друга Роман. — Хорошо это — стучать? Все уладим. Сегодня на ночь такую девочку получишь — лет двадцать сбросишь. Ноу проблем?

Узкие глазки алчно вспыхнули безудержной похотью, нашедшей в эмиграции трогательнейшее понимание и потворство всем капризам. Шпана дружно рассмеялась.

— Ноу-ноу, — заверил сенсей, пятясь к выходу. — Буду здать, осень буду здать…

Все вернулись к столу. Роман удержал Макара за рукав и вытянув в коридор.

— А где Татьяна?

— Наверху. Просила не беспокоить, — Макар заметил, как друг изменился в лице и неуверенно добавил: — Нездоровится, вроде.

— Так надо проведать.

— Не надо, — потупился Макар. — Она очень просила передать это тебе лично.

На душе стало мерзко и пусто, как после незаслуженной оплеухи. От удара по и без того издряхлевшему самолюбию посыпался песок. Он забивал дыхание, резал глаза, скрипел в ушах. И молотом ухала в голове как насмешка недавняя уверенность, что Неотложка принадлежала ему, принадлежит и будет принадлежать всегда.

— Закругляйтесь тут, — через силу проскрежетал Башмак. — Есть дела поважнее. Я жду… — и решительно отправился вон.

Бо, ретировавшийся сразу после выбитого у Романа обещания осветить темную украинскую ночь свежайшим искристым телом, уже выезжал на улицу. Лихой прыжок найденной-таки Сэмом «Волги» едва не стоил жизни бедолаге-участковому, в последнюю секунду чудом избежавшему клыков смертоносного бампера. Вслед реликтовому мастодонту цвета воронова крыла, полетел поток на редкость колоритных ругательств, и после того, как машина скрылась за углом, Пучков еще долго не мог совладать с собой. Наглость «бешеной желтой обезьяны, охреневшей без бананов, добротной клетки и надежной цепи» повергла Пучкова, и без того страдающего упадническим настроением, в совершеннейшую хандру. Мало того, что ни свет, ни заря вынудили натягивать доставшую за двадцать лет форму и переться на участок, так еще сей подвиг чуть не привел к трагическому исходу.

«И это в выходной день!» — хотелось взвыть Иннокентию. Но вся соль иррациональных на первый взгляд действий объяснялась цепочкой взаимосвязанных постыдных фактов им же и учиненных. Узнав об отъезде Кристалла, Пучков немедленно прибыл с официальным визитом к Неотложке, битый час проплакался ей о паскудной своей судьбе — кручине и, воспользовавшись девичьей впечатлительностью, выбил себе прибавку к жалованию, ежемесячно выплачиваемому Юрием. Дату выдачи премиальных Татьяна обозначила тринадцатым числом и вот на тебе — злая шутка дьявола! — выпало на воскресенье, день законного отдыха.

«Год собаки, а совпадения петушиные!» — этот злющий афоризм, подсказанный самой жизнью, изнурял Иннокентия уже с первых минут пробуждения.

Поэтому Пучков нисколько не удивился, когда трепетный миг прикосновения к кирпичу отдалился из-за появления Башмака. Пришлось, издеваясь над собой, выразить неописуемый восторг, оправданный тут же созревшим извращением:

«Вежливость — хитрость королей и ментов». Иннокентий Карпович обнажил изъеденные кариесом зубы и с радостью устремился к сыночку из элитной семейки.

— Свет наш, Роман батькович! Откуда и куда, соколик? Башмак знал о щедром вкладе участкового в дело недавнего спасения, но чем-то обязанным себя не чувствовал. К тому же ни показное добродушие Пучкова, ни тем более излишнее любопытство не располагали, а как суммарный довесок к свежей сердечной ране и вовсе претили.

— Вам туда, — хмуро указал он во двор и прошел мимо. Неважно кто — безобидный Пучок ли или боец спецподразделения — человек в униформе с момента последнего общения на природе вызывал стойкое отвращение, перемешанное с тревогой. Как грязь, налипшая к новым начищенным туфлям, ментовская масть раздражала, и бередить душу пустыми разговорами, стоя по колено в дерьме, было сущей мукой.

«А ведь пасет в спину», — с ненавистью предположил Роман, но, преодолев соблазн обернуться, юркнул в салон.

Братва, гурьбой высыпав из дома, разбредалась по машинам. Заведя двигатель, Башмак со свистом сорвался с места. В зеркало заднего вида хорошо просматривалась выстроенная за ним кавалькада и ковыряющийся у ворот участковый.