Кипучая деятельность по розыску и задержанию Серого обварила всех и вся. Пузырились обширные ожоги. В городе не осталось ни одного живого места.

У стекляшки расположился пост патрульно-постовой службы, и карманники вынужденно перенесли «штаб-квартиру» в стены «Фортеции». Облавы, обыски, меры по нейтрализации организованной преступности густым гребнем прошерстили непричесанную шкуру городского сообщества и выгребли многих представителей ненавистной паразитирующей фауны, но отыскать виновника грандиозной чистки не улыбнулось.

В то время, как Луня, Буча и Мамзель несанкционированно отдыхали в камерах временного содержания, более удачливый Башмак с Макаром возили Илью Глебовича из кабинета в кабинет по устоявшейся, оправданной не одним дивным освобождением маршрутной схеме: «УВД — прокуратура — Мэрия». Старый корифей юриспруденции знал механизмы чудовища, которому посвятил свою жизнь, в совершенстве. Он чередовал ненавязчивое обаяние этакого старичка-доброхота с ярой непримиримостью гневного обличителя правового беспредела, а в перерывах между воплощениями развлекал друзей разглагольствованиями в идеалистическом духе об издержках системы. И, следует признать, гибридный образ мессинария-Прометея, несущего людям спасительный огонь свободы, адвокат раскрыл выше всяких похвал. Башмак и Макар — обалдевшие от закрученного сюжета зрители — приветствовали счастливый финал овациями и, увлекшись изъявлениями восторга, даже пропустили торжественный миг возврата полоненной троицы, которой выпала скромная ипостась «незаконно задержанных», отсидевших всю интермедию за кулисами.

Прощаясь с заказчиками и клиентами, Богач растроганно чмокнул каждого в лоб, и предупредил:

— Странно, ребятки. Весьма странно. Ни одного очевидца, свидетеля, потерпевшего, а органы знают подробности той толедской ночи лучше, чем иерей катехизис.

Наблюдение Ильи Глебовича очень своевременно подчеркнуло наметившийся среди братвы разлом.

С таким трудом слепленный союз дал в места соединений неприметные, но глубокие трещины и, сохраняя показную целостность, мог развалиться при первом же более-менее сильном толчке извне. Чем это грозило? — примерами фатальных последствий изобилует история. Еще ни одно раздробление — будь то феодальная возня, распри князьков или внутри клановое скрещивание шпаг — не доводило до добра, а заканчивалось, как правило, плачевно для всех.

Башмак, очевидно сочтя себя правопреемником положенца, кинулся регулировать ситуацию. Враждебно настроенные «ломовики» — подданные Лома — без реверансов отвергли пацифистскую инициативу. Роман трижды встречался с фармазонами, объяснял сложность ситуации, предлагал помощь Серому и просил с ним встречи, но никто не желал идти на сближение, а может за кажущейся отчужденностью крылся тот же информационный вакуум или трусливый принцип: «как бы чего не случилось еще хуже». Волей-неволей оставалось уповать на выходные, ибо редко в какое воскресенье Серый не наведывался в «Старую Фортецию» для разгульного ужина в кругу своих разнузданных друзей.

Субботний вечер Роман провел дома в раздумьях. Вроде завтрашний день обещал быть продуктивным. До обеда стая «пощиплет зелень» — опробует его новый наворот под кодовым названием «Фэнтэзи», затем все сообща будут караулить Лома и, если подфартит, состоится разговор. Несомненно, придется признать, что среди них есть стукач. Но кто? Башмаку в отчаянии хотелось перебрать каждого, расщепить жизни друзей на голые факты, характеры — на отдельно взятые духовные составляющие и даже проанализировать области их бессознательного.

«Нет!» — вдруг осенило Романа после часа эмпирических умозаключений. — «Если идти от фактов к теории, то наберется уйма непроверенных гипотез, и я погрязну еще глубже. Мне нужна одна далеко идущая теория, пусть хоть и абстрактная. Да, именно — обобщить все выплывшее наружу и создать модель, упрощенную картину действительности. А потом выйти от общего к частному. Дедукция, кажется…»

Еще долго ворочаясь, он абстрагировал вопиющий ужас действительности и, засыпая, обнадежил себя заявлением:

«Модель… модель… Будет тебе модель!»

* * *

Утро воскресенья, тринадцатого, выдалось на славу. Башмак проснулся рано, на скорую руку позавтракал и кинулся к телефону. Набирая номер, он ощутил уже подзабытое чувство хозяина положения. Со дня отъезда Кристалла он многое изменил. В квартире радовала глаз непривычная чистота. Порядок вокруг помогал обеспечивать упорядоченность внутри себя. В голове постепенно расчистился трезвый простор для полета мыслей. Благодаря слаженной работе диспетчеров — целеустремленности, честолюбия и жажды мести — его мозг работал безукоризненно, с четкостью аэродрома. Тяжелые полновесные идеи приземлялись, выгружали в терминалы ценный груз и, выжатые до самой утопической химеры, отправлялись восвояси — туда, откуда и прибыли. После все это ложилось на бумагу, фильтровалось, чистилось и, освобожденное от мусора, заполняло ячейки памяти или составляло очередную гениальную комбинацию. Мрачные дни запоя и депрессии уже не казались как раньше неизбежными спутниками его поэтической натуры, а мнились элементарным кретинизмом.

— Я вас слушаю, — жалобно пролепетал заспанный голос Шайбы. — Бросай свои аристократические манеры, не то проспишь свое цыганское счастье. Со Стейси говорил?

— Ромочка, — от голоса Григория понесло ванилью, — ну конечно же потрещали с девочкой. Она готова. Завезу ее через часок.

— Не спеши, дорогой. Встретимся на месте.

Роману хотелось «повисеть» на трубке, но как минимум две причины сдерживали от продолжительных сюсюканий. Во-первых, по данным разведки сегодня на малине в роли хозяйки традиционного обеда обещала быть Неотложка, и пора бы уже давно попробовать растопить лед в отношениях. Во-вторых, Башмак никак не мог смириться с Шайбиными шуточками, чрезмерные откровенность и эмоциональность которых пугали день ото дня.

«С таким по нормальному нельзя. Стоит слегка ослабить поводья, и он уже думает черт знает что».

Трубка упала на рычаг до того, как Григорий успел ляпнуть очередную гадость. Костюм был выглажен еще с вечера. Выбранный малиновый галстук по-башмаковскому замыслу символизировал сладость их прежней с Татьяной любви. Уголок белоснежного платка в нагрудном кармане — чистоту намерений. Черное пальто, очевидно, траур в случае отказа.

Забравшись на стул, Роман достал с антресоли обувную коробку, в которой хранил пистолет и, проверив обойму, затолкал его за пояс. «Вроде все…»