Улей просыпался. Оперативники, словно рабочие пчелки в ритуальном танце сновали по коридорам, а те, что поважнее, летали из кабинета в кабинет, передавая полученную информацию дальше по цепочке. В основе жуткого ажиотажа лежала полномасштабная операция по задержанию особо опасного преступника. УБОП жил своей привычной жизнью, разве что сегодня чуть более интенсивной.

Судя по тому, какой стоял натужный вой, угадывалось, что разворошила родное гнездо могучая лапа Медведя. И без того беспокойный и далеко не цветочно-ягодный плацдарм преобразился в зудящий нервный комок. Даже трутни вынужденно покинули насиженные места в канцелярии и, расправив слипшиеся крылышки, упорхнули на поиски того, чья поимка нектаром усладит душу генерала.

— Не позволю! — исходя на нечленораздельный рев, громогласно заявлял начальник всем встречным и поперечным независимо от их причастности и роли в случившейся заварухе и в конце концов этаж, где располагалась злющая матка, опустел как палуба обреченного корабля. Лишь он, Медведь, храня честь капитана узаконенных флибустьеров, не пожелал расстаться с любимой посудиной и, безбожно проклиная нерасторопность сотрудников, метался в своей каюте не иначе, как Тифон под Этной.

К обеду крики в никуда сменились глухим ворчанием, и генеральская бесноватая чечетка сбилась с учащенного ритма, а еще чуть позже воцарилась абсолютная тишина.

Ни повальные обыски, ни задержания подозрительных лиц, проходящих по картотеке как социально-опасные элементы, пока не дали положительных результатов. На улице перед зданием управления дежурили под парами фургоны с ОМОНом, готовым в любой момент накрыть «горячую точку». Чуть правее клубился рой сыскарей-розыскников, снующих то к машинам, то к главному входу, то бог знает куда за елочки. Прогрессирующий хаос дополняла сумятица, творящаяся на втором этаже, куда, прячась от бури, посбегались беженцы с третьего.

Бессонные ночи вылились Александру Ивановичу в отвратительное самочувствие и разбитую усталостью внешность. Ввалились щеки, нос заострился, обвисли мешки под глазами. Ушла легендарная энергичность в движениях. Манеры лишились хищных повадок, взгляд потускнел, а выправка потеряла былую молодцеватость. Ссохшиеся губы вяло размыкались и команды получались какие-то блеклые, не внушающие обычного трепета подчиненным. Все чаще и чаще полковник засматривался в окно, и все больших усилий стоило ему, стряхнув оцепенение, вернуться к происходящему.

В разгар совещания в кабинет бесцеремонно вторгся Бурлакин. Отчетливо запахло озоном, но Юрий Эдуардович ходил на грозу и пострашнее. Спокойно отразив полковничьи молнии, майор плюхнул на стол газетный сверток, и развалился на своем стуле, который в отсутствие хозяина никто так и не решился занять.

— Что это?

Бурлакин вытащил из кармана брелок с пилочкой и принялся обтачивать сломанный где-то ноготь на безымянном пальце. В наступившем безмолвии тонко пела зазубренная сталь. «Вжик, Вжик!» и от этого звука ныли души всех присутствующих.

— Фотографии, — одолжил он наконец объяснением (Вжик… вжик…) — Пусть отпечатают и размножат. Распространить среди ППС и участковых.

— У нас есть фотоматериалы! — сорвался Лебедь.

Придирчиво оглядев обработанный рудимент, майор вернул брелок на прежнее место и вынул бумажник с заложенной в него черно-белой фотографией.

— Такие?

— Допустим, — заюлил полковник.

— Пока вы тут допускали, Лом в соседней области сделал неплохую пластику, а с учетом его отросших и перекрашенных волос по вашим лагерным снимкам только призраков ловить.

— Допустим, — идиотски повторил Лебедь, отстаивая первоначальное мнение.

Бурлакин посмотрел на полковника, как впечатлительный человек на сифилитика в третичном периоде.

— У кого-то здесь хватает больной фантазии и на то, чтобы в уголовниках лордов видеть, но нормальный мент не узнает нынешнего Сергея Сомова, по кличке Лом, по вашим допотопным слайдам…

Безразличные лица офицеров, привыкших к подобным обличениям, напоминали тупые морды мулов. Полковник, их грозный погонщик, вертел в зубах карандаш, будто скромняга-пастушок сорванным одуванчиком. Импровизированная буколическая сценка вынуждала брать главного быка за рога.

— Нет, ребята-демократы, так дела не делаются, — майор нахлобучил фуражку. — Пойдем-ка, Сашок, проветримся в стейкхаусе.

— Шеф… — слабо заартачился полковник. Однако из капкана Юрия Эдуардовича Бурлакина редко кто выбирался невредимым. — Отказы не принимаются. Генерал для общей пользы поощряет жертвовать даже собственной задницей. Идем, а господа пока передохнут…

Двойная порция «Рижского бальзама» подействовала незамедлительно. Разогнав по жилам приток энергии, напиток восстановил нарушенный баланс. Стало легко и просто. Хотелось раздвинуть все занавесы интриг.

— Слушай, Юра, ну а тебе-то какой резон пыхтеть над нашими проблемами? — Лебедь закурил и махнул официанту повторить заказ. — Домой что, не тянет?

— Наши, ваши, ихние… У нас общая забота. — Бурлакин доверительно придвинулся. — Я не исповедую принцип «моя хата с краю». Головная боль у нашего брата, москаль он, хохол или бульбаш, одна — порядок и охрана законности. А домой — срок не подошел, — меняя пафос на дружеский тон, майор осторожно прощупал почву. — Плохо, когда проблемы мы сами и создаем. На твоем месте я бы уже давно Титановому подножку подставил. Не надоело? Ты зубы о сухой паек ломаешь, а он как блин в масле катается.

Лебедь воспылал лукавым миролюбием.

— Кесарю кесарево, Божье Богу. Кто платит, тому сейчас в рот особо и не заглядывают. Мудрость есть, знаешь? — если воспитывать раба в неге, то впоследствии он захочет быть сыном. А Барон — мудрый хозяин…

— Закон — наш хозяин.

— Брось, Юрец, брось. По какому закону ты Башмаку ребра в поле пересчитал? Твоей командировочной бумажкой жопу разве что подтереть. Да если бы тебе Сэмэн понадобился или девки те смазливые, давно птички в клетке бились бы. Нет. Тебе не беглянки нужны и даже не Коробец.

— Ух ты! — Бурлакин изобразил притворный испуг и замешательство. — Просвети заблудшего, оракул.

— Нельзя недооценивать ближних, — вкрадчиво продолжал полковник. — Я ведь тоже сыщик, между прочим. Интуиция мне подсказывает два варианта.

— Очень любопытно.

— Во-первых, личные мотивы. Закусился ты с кем-то, как говорят наши подшефные, не по понтам. Может с братиком своим, на Барона горбатящимся. Хотя нет. Не были бы тогда ваши родственные отношения столь тепленькими и сладенькими. Впрочем, версия по-прежнему актуальна, ибо исключать твои артистизм и лицемерие глупость несусветная…

Вены на борцовской шее майора вздулись пожарными рукавами под напором. Четко обозначились скулы и под натянутой кожей заиграли желваки.

— Следил?

— Следил, — не стал отрицать полковник. — Гость, не знающий меры, невольно вызывает подозрения. Прости за урок, майор. Не моя то инициатива. Сверху.

— Пустяки, — заверил Бурлакин. — Что у тебя под номером два?

— Вторая версия, Юрочка, — чрезмерная любезность Лебедя скатывалась к границе наглости, — слишком туманна. Вы с Бароном странные люди. Он, теряя позиции, отсиживается и заметь — это можно связать с моментом твоего появления в городе. Ты же, напротив, весь в мыле и поту. Рыскаешь там, куда и собака хрен не засунет.

— Не улавливаю главного — мотивов.

— Хм… С незапамятных времен и по сей день мотив, толкающий хомо сапиенса, — обогащение. Я же… — полковник мысленно отмерил каждый шаг в откровении, — сию заразу исключаю, потому как дорогое удовольствие переть из Москвы в провинцию ближнего зарубежья. Небось, в златоглавой своих бобров хватает куда пожирнее… Сдается, тут что-то другое. Вы, господа столичные, честолюбивы. Ради мести справедливой и на Сатурн заберетесь. Или другое… Кто-то где-то наломал дров, nomina sunt odiosa[164], а вы… — многозначительно выделил Лебедь наличие стоящих за собеседником имен, — искусно, кхе-кхе, маскируя частные намерения служебным долгом, вынашиваете способ возмездия.

— Санек… — радостно протянул Бурлакин. — Я думал, ты в послушниках ходишь, ан нет — тебе и плащ схоласта уже мал. А хочешь коадъютором стать? Я похлопочу. Только докажи компетентность, ответь: и чего же мы тянем?

— Не придумали еще как, — запальчиво выпалил польщенный «схоласт». — Надо же ударить крепко и из воды сухими выйти. Вот и вьетесь пока, коршуны, а между делом нам куски мяса подкидываете, чтоб псы не рычали с голода. Посему слова высокие о законе попридержи для других. Мне замыливать глаза не надо, я ведь на твой пирог рта не разеваю.

— Почему? — с плеча рубанул майор, но тут же осекся. — пардон, это не мое дело. Оставим секретам полишинеля естественное развитие, венец которого, как правило, неизменен — посмешище.

Кого именно подразумевал Бурлакин шутом — умалчивалось, но полковник принял нелестное прозвище на свой счет.

— Ты проще выражайся, Юрий Эдуардович, — задребезжал Лебедь, захлопнувшись как раковина. Показное радушие, украшавшее серьезный диалог жемчужиной, исчезло под грубыми створками. — Говно имеет свойство всплывать. Но я скажу еще проще: не все то говно, что плавает. Иной раз присмотришься — а то поплавок от чужой удочки.

Лебедь в ресторане разительно отличался от Лебедя в служебной обстановке. Не готовый к ребусам и изящным силлогизмам, Бурлакин с досадой почувствовал, что совершил промах, сочтя полковника глупой пешкой. Разговор не только не получился, но и мог иметь печальный эпилог. Еще один сильный враг был весьма некстати, а концовка беседы его и предвещала. Майору срочно требовалось отвлечься. Его руку нестерпимо влекло к пистолету и это был дурной признак. Дать волю чувствам означало провалить миссию и тогда все дело принимало непредсказуемый характер. Майор бросил на стол небрежно смятую купюру и без слов удалился…