Поздно ночью Мицубиси «Паджеро» благополучно, без таможенных досмотров и множества сопутствующих им проволочек, пересек границу. Сэм, воплощая в единственном лице все роли от штурмана и бортмеханика до командира экипажа, мастерски вывел пилотируемый аппарат точно в заданную точку — глухую российскую деревушку и, вздохнув посвободнее, ощутил прилив сил. Вскоре, после получасовых «американских горок» по ухабам, машина почувствовала под колесами асфальт, смирила норов и, послушная малейшему движению руки, позволила отвлечься на проблемы не дорожные. Кристалл беспокойно спал, переживая во сне недавние события, едва не ставшие фатальными. В предотвращении их осложнений была первейшая необходимость. План действий созрел по наитию.

Выхватив в свете фар искомый указатель, Сэм плавно сошел с исходного маршрута и помчался узенькой подъездной дорожкой. Еще чуть-чуть — и впереди выросли хлюпенькие ворота санатория. В охранной будке мелькнуло сонное морщинистое лицо и спустя мгновение сторож, с накинутой на плечи овчиной, выскочил навстречу.

— Куда прешь? А ну, поворачивай оглобли… Барский окрик, неожиданно прогремевший в ответ, осадил цербера похлеще доброго пинка. — Открывай, хрыч, родные пределы, поднимай администратора — пусть готовит люксовский апартамент, главного врача мне, водки. Живо! — заорал Сэм, узрев замешательство, и ускорил деду заторможенные процессы жизнедеятельности купюрой среднего достоинства. — Пошевеливайся, пень старый!

— Семен Мстиславович… — прозрел тот и, отомкнув замок, бросился к сокрытым в глуби зданиям.

Состояние Кристалла взывало к срочному вмешательству. Перед тем, как забыться, он изрядно поволновал Сэмэна. Нескончаемые остановки следовали одна за другой. Выбегая из машины, Кристалл травил бордюры желчью, а возвращаясь, жаловался на головокружение, непрестанную тошноту, и друг, чей богатый опыт позволял делать безошибочные выводы во многих областях жития, заключил: как минимум, сотрясение мозга. Неутешительный вывод подразумевал самое меньшее покой с постельным режимом, потому Сэм по дороге созвонился с урками и предупредил о задержке. Лапидарное: «Извините, так надо» избавило от расспросов и мучительных пояснений.

Место для короткой передышки, а именно санаторий-здравница «Сосновый бор», было выбрано не случайно. Евгений предпочитал его всем Ямайкам, Мальдивам и Филиппинам вместе взятым. А Сэмэну сам Бог велел.

«Там и врачи солидные, старой школы, — из тех, кого допускали к членам ЦК; воздух несравненный, успокаивающий; единение с природой и тишиной», — плюсовал в уме Сэмэн слагающие гарантированного, по его мнению, успеха в скором выздоровлении.

Через час блиц-обследования и суеты первой медицинской помощи Юрий возлежал на кровати под пуховым одеялом и, обколотый успокоительными, тихо посапывал перебитой носовой перегородкой. Немолодой доктор, примчавшийся с еще мокрым рентгеновским снимком к занятому друзьями коттеджу, расположенному в стороне от корпусов, снял с души камень.

— Слава Богу, без серьезных последствий, — прошептал он.

— Точнее, — потребовал Сэм. — Завтра. Когда будут готовы результаты анализов.

— Какие анализы? Голова цела?

— Цела, — убежденно подтвердил врач.

— Остальное беру на себя, — заявил Сэмэн. Скрипнула входная дверь и в комнату, пятясь задом, ввалился сторож. За ним, визжа на поворотах, въехал ящик водки.

— Что… Что такое? — охнул доктор.

— Где? — удивился Сэм. — А, это… Народное средство.

— Безмедикаментозное лечение, — поддакнул попавшийся на горячем дедок.

Консилиум зашел в тупик.

— Так дело не пойдет, — занервничал главврач и, заламывая руки, взмолился: — Вашему другу спиртное противопоказано. Категорически! Я снимаю с себя всякую ответственность.

Сэмэн не стал объяснять, что как раз в этом случае ответственность за пациента сняться так просто ну никак не может, да и вообще остерегся посвящать эскулапа в цепь своих умозаключений. А к прочему добавим: если человек сам не понимает чудотворное действие водки своей родной и близкой, то и объяснять нечего — бесполезно. Это как дарование свыше — либо оно дано, либо нет и ничего тут не попишешь.

— Как скажете, док.

Едва ли в нем пошатнулись убеждения касательно средств лечения, но сторож, дождавшись ухода грозной фигуры санаторных владений, не замедлил вернуть гостя в истинную веру.

— Козел старый!

— От чего такая любовь? — заинтересовался Сэм, развязывая деду язык предложенной сигаретой.

— Это запросто, — поудобней располагаясь на стуле, закурил блюститель санаторного покоя. — Слышал я как-то, что они пьяные про ответственность свою несли. Над клятвой смеялись этому… как его… Гиппократу. Говорили, что люди глупы и, мол, не знают, чему тот учил.

— И чему же он учил?

— А у меня записано, — похвастал сторож. — Я всем своим внукам и детям показал.

— Говори.

Дед вытащил из тулупа засаленный блокнот.

— Сейчас-сейчас…, — обличитель зашуршал страницами. — Есть такое дело! Привожу дословно, — предупредил он и торжественно процитировал: — «Медицина часто утешает, иногда облегчает, редко исцеляет». Каково?!

— Сволочь, — согласился Сэм. — Наливай.

Так начался в «Бору» незапланированный тайм-аут… Третий день Сэмэн героически обхаживал друга, чередуя свято соблюдаемый ритуал «огненного впрыскивания» с новыми, непривычными для его простоватой натуры обязанностями сиделки. Все сомнения относительно течения болезни разрешались с приходом сторожа, наработавшего за пятнадцать лет санаторной выслуги свою систему исцеления.

— Бледноват, — говорил он, глядя на Юрия. — Водкой здесь не отделаться, — и выдавал рецепт: — «Кагорчика» нагреть и с перцем три раза в день по стакану.

Приносимые медперсоналом лекарства пестрели в мусорке красивой, но отвергнутой грудой.

— Вот видите, — радовался главврач, не налюбуясь на румянец, пышущего здоровьем Кристалла, и назидательно оглашал: — Выполнять предписания врача — залог выздоровления. А алкоголь — это яд.

Разумеется, столь пристальное внимание и заботливая опека вели к неминуемому улучшению. Весь пятый день Юрий провел бодрствуя, и излучал из-под одеяла вполне здоровую ауру. Одна беда — отсутствие аппетита. Он упорно отказывался от местной пищи, не соблазнялся деликатесами, ежедневно таскаемыми другом и лишь печально улыбался, отворачиваясь от пармского сыра, королевских креветок и черепашьих супов так же, как от санаторных «макарон по-флотски».

Спасительный выход из сложившейся проблемы родился в пылу ожесточенного спора.

— Медовухи бы… — мечтательно протянул сторож. — Было у меня такое, неделю ничего не ел. Только медовухой и спасся.

— Ты, хрыч старый, и антифризом бы спасся — насупился Сэм. — А тут уже и от воды отказываются.

— Ну ты это, тише будь, бандюга, — запротестовал дед, — я тож от всего нос воротил, чуть не помер. И главное чуял, что хочу чегось, а понять не мог. Сосед, святой человек, вмиг сообразил. «Неси, — говорит жене, — медовуху. Она оживит». Точно! Я ее больше всего любил, но сообразить в болезни не мог. Как глотнул — что заново родился. Эх, медовуха…

— Медовуха… А если бы ты дерьмо любил, тоже наказывал бы других им пичкать?

Такого оскорбления, как сравнить медовуху с дерьмом, дед не вынес и, возмущенный, с проклятиями удалился, а Сэм, часок поразмыслив, ухватил из рассказанного свою мораль.

Замерзший в будке дед уже подумывал было о предлоге вернуться «для сугреву» мировой, как из темноты спящей здравницы выскочил «Паджеро» и, пролетев в наспех раскрытые ворота, вновь исчез в ночной мгле.