Придерживая развевающиеся полы генеральской шинельки, Медведь вразвалочку пересек улицу. У входа в кафе остановился, оправился и, когда очередной посетитель, проигнорировав лампасы Его Превосходительства, сунулся вперед, оттерев генерала от двери, юркнул вслед.

Виктор ждал его за столиком ошуюю авансцены, на котором после полуночи властвовали дородные стриптизерши. Перед ним непритязательным набором покоились початая бутылка красного вина, пригубленный бокал и вазочка с «барбарисами». Дед обожал леденцы. Они придавали минутам томления приятный кисловато-сладкий привкус. Как бы приглашая генерала, Виктор отодвинул соседний стул и, когда Медведь грузно плюхнулся рядом, без лишних слов наполнил фужеры.

— Ну, как там в мире, Михалыч?

— «Сотка» во всем мире, — Медведь развернул бутылку этикеткой к себе и, прочитав название, улыбнулся. — Проказничаешь, как всегда.

Синхронный смешок смешался с безудержным хохотом и превратил двух мужчин весьма солидного возраста в юных шалопаев. Посторонний наблюдатель, будучи не в курсе драматических перипетий, объединивших судьбы этих двух совершенно разных людей, наверняка ошибочно вообразил бы, что видит трогательную встречу старых добрых друзей.

— Да… — приняв серьезный вид, генерал отпил глоток и передернул плечами. — Сколько лет прошло, а все такой же — дерзючий, как скорпион. В вино хоть ничего не подлил?

— Откуда ж во мне яд? Огорчения есть, человечность имеется, а отравы сроду не было. Так, горечь одна. Из-за тебе подобных.

— Законы не мной придуманы, — отмахнулся Медведь и осушил бокал до дна.

— Эка невидаль — моя хата с краю. Не тобой, так похожими на тебя людоедами.

— А ваши — такими, как ты… карманниками. Дед простодушно посетовал, сощурившись:

— Стареешь, Серега. Не та уж хватка, не та… Раньше бы нипочем не перепутал законы свои с понятиями нашими.

Сочувственный тон задел Медведя.

— Ты к словам не придирайся. Сам на софистику напросился. А Бессмертного кто натравил? Давай уж до конца в благородство играть.

Ругаться не хотелось, и Виктор, стерев с лица снисходительность, заставил себя прикусить язык. Ссора никоим образом не входила в планы. Невольно вспоминалась последняя их встреча. Оперативная бригада во главе с Медведем перевернула комнаты вверх дном, пытаясь нащупать малейшую зацепку, но втуне. Обыск шел четвертый час, а хозяин квартиры с Медведем мирно баловались чайком. Сидя на тяжелых буковых табуретах, единственном украшении убогой холостяцкой кухоньки, они попеременно чередовали выразительные взгляды с язвительными репликами и с аппетитом, ибо находились в одной родственной им по жизни атмосфере, доканчивали торт «Пражский».

— Где? — допытывался Медведь.

— Кто? — недоумевал Виктор, подливая в чашку свежезаваренный настой. Информатор «капнул» о необычном госте из Ростова, подарившем Виктору коллекционный «Кольт» 1905 года с ручкой из слоновой кости, облегченным барабаном и вытравленными на позолоте ствола именем мастера, места и даты изготовления. Медведь достоверно знал, как о свершившемся акте дарения, так и о том, что точно такая «безделица» была полгода назад выкрадена в числе прочих экспонатов из частной коллекции оружейного мастерства славного голландского города Роттердам, но бесплодные поиски изрядно надоели и действовали на нервы.

— Я могу прикрыть тебя, даже если ничего не найду.

Виктор равнодушно пожал плечами, будто услышал нечто само собой разумеющееся.

— А говоришь, человечность не чужда. В ответ на гостеприимство — в каталажку, завтра туда же за «посмотрел криво», а потом и дышать запретишь?

— Ну что там? — спросил Медведь у сунувшегося на кухню подчиненного.

— Пусто, товарищ подполковник.

— Сучара бацильная! — сорвался Медведь.

Хитро оскалившись, он уставился на Виктора.

— Последний шанс. Скажешь где — заберу не трогая. Слово даю.

— Нет, шатун окаянный, креста на тебе, — горько молвил хозяин, разгадав суть шарады, имеющей два смысла. — Потому и не дается истина. Хочешь — крути руки, вези, забирай мои годочки. И запомни, косолапый, чтобы слово давать, честь иметь надобно. Хотя бы этого заскорузлого мундира.

— Не сметь! — взревел подполковник, вскакивая. — На порядочность пробиваешь? Нет, уважаемый, не поможет. У меня под честь установка подведена: «Всех идейно нечистых — одной гребенкой…»

Разумно не нагнетая обстановку доводами об идеологической чистоте, Виктор обогнул щекотливый вопрос.

— Кончай базар-вокзал, Михалыч. Нет у меня чего ищешь. Или забирай, или допивай чай и милости прошу на выход.

Медведь усмирил грозу во взоре и миролюбиво попросил:

— Хоть покажи, не юродствуй. Мельком взгляну и уйду. Знаешь ведь, что болею железяками стоящими.

Виктор безучастно складывал посуду в раковину. Потеряв терпение, подполковник дал отбой и, громко хлопнув дверью, ни с чем покинул заколдованные пределы.

С того дня минуло семнадцать лет, а память воспроизводила эпизод с четкостью экрана биотелевизора. Будто прошлое записано в цифровом варианте с помощью новейших технологий памяти.

Разлив поровну остатки вина, дед предложил выпить за их молодость — такую разную, но одинаково невозвратимую.

— Почему-то мы так и не поздоровались, Витек, — ставя пустой бокал, грустно заметил генерал, и не удержался: — Что, я действительно очень постарел?

— Н-н… нет, — соврал Виктор. — Меня что ли не знаешь, колючего? А приветствие мое ты уже выпил. Чего ты запаренный такой, что лошадь беговая?

Медведь погрозил деду пальцем.

— Врешь ведь? Хоть раз признайся.

— Вру, косолапый, — дед развел руками, — прости. Подряхлел ты.

— Подряхлел… — со вздохом вторил генерал. — Только кроме меня и тебя этого никто не понимает. С утра как навалят дерьма. То одно, то другое, то третье — покоя совсем нет.

— Загонишь себя. На твоем месте я бы уже отдыхал. Поди лета-то пенсионные.

— Мундир генеральский год как надел, дай хоть мечтой упиться. Сам-то, небось, ремесло свое не забросил? Подворовываешь?

Виктор вздрогнул, ибо не того коснулась вольность медвежья, что шутки принимает.

— Сергей Михайлович, попрошу впредь не затрагивать имя в ироничном подтексте.

— О! — ни на йоту не удивился Медведь. — Горбатого могила исправит. Не надоело еще? Я ж не тебя, идею твою беззаконную цепляю.

— Идею? Идея — это то, что опережает, она быстрее мысли. Как же ты, маразматик старый, цеплять ее можешь, если она неуловима? Отдыхай, говорю, красиво. Свою сначала поймай, затем уже мою пробуй, покруче которая.

— Что? — у генерала от обиды затряслась нижняя губа. — Покруче? А ну, доведи!

— И доводить нечего. Ты же сам и подтвердил.

— Как? — ошалел Медведь.

— Кем ты был до перестройки, помнишь?

— Инспектором… оперуполномоченный Медведь…

— Вяжи мочить! — возмущенно воскликнул Виктор. — это по ксиве ты опером числился, а по жизни — красным был до мозга костей, аж бурым. А я — Во'ром, и пусть не в полноте сейчас, но им и остался. Убеждения свои ни за какие коврижки не менял и до могилы верен им останусь. Ты вон три четверти жизни Бога отвергал, других попрекал в вере, а демократия наступила — уверовал. Искренне ли? Моя вера нитью все годы связывает. От Колымы до Карпат протопал, а с Богом не расставался. Ни фашисты его не отшибли, ни коммунисты твои с барабанами, ни демократы со своими модами петушиными. Мне на политику западло вестись, она дама капризная и надменная, ей до простых смертных дела нет. Мы же — Воры — на том и стоим, что с людьми всегда и по-людски. А оговорить любого можно. Чем больше нашего брата боятся, тем грязнее воду льют. Старая песня.

— Преступники они — братья твои…

— Святоша выискался, — нетерпеливо оборвал дед. — Преступниками становятся, когда порог тюремный переступают, а посадить любого можно, было бы желание и власть. Само понятие преступления субъективно. Человек не может грешить, судьба его такая, проклятие. Грех он и есть грех, тискаешь ли ты жену соседа или у того же соседа машину угоняешь. И не вашими руками судить. Посмотри на свои. Они же отродясь ничего кроме члена, пистолета и горлянки не держали.

Медведь оторопело выпучился, ибо действительно только что принял от официанта заказ и наполнял фужеры. Аккуратно поставив посудину, он искренне возмутился.

— Чего ты от меня хочешь? Так свет устроен, мы — судим, вы — крадете. Хочешь изменить мир? Будет тебе, не навоевался еще?

— Опять убеждения на корню рубишь. Свобода где совести, что в законах твоих писана?

— Там же, где чистота твоих понятий, — огрызнулся генерал. — Нет ничего совершенного. Человек все собой портит. Даже самое святое и светлое.

Они примирительно чокнулись и Медведь, довольный, что удачно увернулся от скользкой темы, перепрыгнул к злободневному:

— Может, по старой дружбе, скажешь, что происходит? Третий месяц за вами наблюдаю и не могу сообразить — чего добиваетесь?

— Странный ты, Медведь. Тебе зимой посапывать надо было, а не озираться испуганно. Чего привязался? На кой Башмака загреб?

— Какого Башмака? — генерал изобразил полнейшее недоумение. — Не прикидывайся, не пролезет это со мной, — дед сурово сдвинул брови. — С утра твоего человека в Малиновском районе видели. На «Жигуле» госномер 87–54. А в салоне — Башмак прикованный. Говори, куда пацана дел, не то вчерашняя ночка с овчинку покажется. Ты меня знаешь.

Медведь залпом допил бокал и расторопно, совсем не по-медвежьи, выхватил из сюртука телефон. От короткого, но бурного монолога позвякивал хрусталь. После, генерал наклонился к уху Виктора и с горячностью прошептал:

— Услуга за услугу. Скажи, где плетку тогда спрятал — узнаешь, где Башмака искать.

— Тю… — отстранился дед. — Я тебе и поболее услугу окажу. Вот… — он вытянул сверток, — возьми в подарочек. Это касаемо чистоты. Может поймешь что-то, чему в школах не учат. — Видя, как генерал украдкой прощупывает пакет, Виктор засмеялся. — Да не боись ты. Ксивы там из рук нечистых забранные. А кольт мой дома всегда. Сидел ты на нем. Как пить даю, сидел. Табурет буковый, снизу. Эх ты, стоеросовый…