«Чтоб тебе засухариться урюком бухарским… в рот ментишку опорочить…» — матерился Виктор. Телефонный звонок так некстати расстроил размеренный уклад. Сэмэн с Кристаллом отчаливают, а ему, старику, расхлебывать. Черт бы побрал эту буквальную исполнительность Пучка, вот уж воистину: заставь дурака Богу молиться, он лбом пол прошибет почище молотка отбойного. Хотелось отдохнуть, в постели понежиться, мультиков любимых посмотреть. Да где там?! То Сэмэн, фраер бешеный, прикатил, шум спозаранку до небес устроил, то печень, на тебе, свинцом налилась, а тут еще мусорок, голова соломенная…

«Урюк бухарский…» — зло повторил Виктор. Ныли все кости. Приколотый к ковру у изголовья кровати газетный листок с «критическими днями» вещал о погодных аномалиях. На душе полегчало. Маленькая хитрость, позволяющая обманывать самого себя.

Дед неспешно оделся и зашагал из угла в угол. Следовало собраться с мыслями. Если предполагалось покинуть квартиру более, чем на час, и намеченный маршрут по степени сложности превосходил привычную стежку до магазина и обратно, старик заставлял себя обстоятельно, учитывая все мелочи, накидывать схему предстоящей прогулки. Когда задуманное, как например сегодня, выходило за привычную акваторию, без бумажки с благоразумно отмеченными пунктами фарватера, лучше было и не рыпаться. Память подводила, день ото дня становясь все хуже. Нередко, в самые неподходящие моменты, она, бессовестная, разыгрывала с Виктором озорные интермедии по сценариям, коих было в избытке. Бывало так: доходил дед до середины перекрестка, и тут как рукой из головы вышибало куда путь держал. Так и стоял как Арлекин, озираясь на все четыре стороны под аккомпанемент многоголосых клаксонов, пока проказница, вдоволь наиздевавшись, не указывала верный курс.

«Ох и дел сегодня…»

На клочке тетрадного листка Виктор старательно, но все одно коряво, вывел: «Матрене занести паспорт. Выкурить из берлоги Медведя». Шестое чувство подсказывало, что это не все. Мысли смешались, закружились в издевательской пляске, и остановить безумную карусель долго не удавалось.

— Ага, есть! — и на обрывке тут же добавилось: «Зайти в гастроном, купить рыбки». Перечитав запись, Виктор озабоченно заохал. Иссохшие пальцы свернули листок и упрятали его в карман. Кряхтя, дед влез в пальто, водрузил на голову фетровый котелок и, придирчиво оглядев себя в зеркале, погасил свет.

Первая, самая приятная, часть намеченного плана прочно сидела в сознании. Поднявшись на этаж выше, Виктор позвонил в укрепленную кусками жести дверь. Вскоре задребезжали, бренькая, цепи, заелозили запоры, и в узенькой полоске сверкнул заостренный воинственный нос.

— Ой! Заградительный щит вновь захлопнулся, опять что-то загремело, залязгало, заскрипело, и теперь уже во всей шири дверной коробки предстала, пряча за спиной кочергу, доброжелательнейшая бабулька.

— Виктор Иванович, дорогой, входите, — затараторила она и кокетливо приосанилась. — Чаек заварен, пирожки стынут, вареньице открою.

— Некогда мне, Матрена, — пожаловался дед, молодецки сдвигая шляпу назад. — Держи свою ксиву и не забудь сыну привет передать.

Откланявшись, он направился к лестнице и до самой улицы, довольно щурясь, внимал бесконечному потоку благодарностей, сыпавшемуся сверху.

Его ждал приятный солнечный день. Выйдя на проезжую часть, Виктор, голосуя, выкинул руку, и проскочившая было машина взвизгнула тормозами и дала задний ход. Пожилой водитель, впустив деда в салон, неожиданно тепло воскликнул:

— Виктор Иванович, сколько лет, сколько зим?! Куда путь держите, драгоценный вы мой человек?

Старик, глядя в улыбающееся лицо, пытался вспомнить кому могут принадлежать эти смешливые глаза и багровый шрам на подбородке, но тщетно.

— Мы знакомы?

— Вот те на, — огорчился водитель. — Старых приятелей забываешь. Неужто так изменился? А базар центральный? Где ты при облавах мусорских по молодости отсиживался?

— Степан?! — логически определили дед и сумеречная область разума прояснилась. — Помню. Так тебя ж теперь не узнать. Ишь, куркуль…

— Я, собственной персоной! — обрадовался Степан. Выстриженная голова наглядно демонстрировала типичный облик возвращенца из мест не столь отдаленных.

— Старею, друг, старею. Память, что сито — не держит уже ничего. Ты когда освободился? Степан воткнул первую передачу.

— Куда тебе? По дороге и поговорим.

— «Шатуна» не запамятовал? — Кто ж его, беса неугомонного, забудет?!

— Генералом стал, — Виктор вздохнул. — К нему и вези. Пристроившись в вереницу автомобилей, Степан хлопнул по рулю и хвастнул:

— Месяц как из родных стен. Не хотел судьбу испытывать, думал за неделю до свободы крутануться[162]. Что мне тут, в бардаке, делать? Да семейники отговорили. Выхожу — а у ворот братва встречает. Все наши и Юрок, кентюха мой давний, Кристалл. Слыхал о таком?

— Знакомое что-то… — осторожничал дед.

— Ля ля, тополя… — все сильнее распалялся водитель, — раз! — в костюм нульсовый запаковали, ключи от «японца» этого дали, деньжат на первое время, — его голос смягчился, — даже племянника в «квандо» пристроили. Говорят, хорошая борьба, пацанячья. Кристалл ныне высоко поднялся — на положении он. Я все думал — как? Знаю, что Виктор в городе, жив — и вдруг Кристалл. Пояснили позже, что ты от дел отошел. И вправду стареешь?

— Вправду, — поддакнул старик. — Восьмой десяток побежал. Не тот я уже, Степа. Не тот…

— А к Медведю чего ж? — спохватился Степан. — Серьезное что?

— Есть базарок. А там видно будет.

— Извини, старина. Все мой язык без костей…

Оставшуюся часть пути, старые приятели провели в раздумьях. «Эх, не ошибся я в тебе, Кристаллик, — ликовало в душе Виктора. — Достойный ты человек, до кончиков ног наш, воровской. Дожить бы до подхода к тебе, а там и помирать не жаль».

Впереди зарябило множество машин. Вся правая сторона площади, прилегающая к зданию областного управления внутренних дел, была наводнена людьми. Присмотревшись, у ворот дед заметил Макара, беседующего с солидным мужчиной, по всей видимости, отцом Башмака. Рядом, взволнованно подпрыгивая, мельтешил Богач, чья сангвинистическая натура не позволяла ни одну реплику обделить каким-нибудь красноречивейшим фуэте.

— Останови-ка, — занервничал дед, на кого серая форма наводила ностальгическую аллергию. — Спасибо, Степа. Увидимся еще…

— А вы заходите в гости. Я теперь в федерации работаю, за шалопаями из младшей группы присматриваю.

— Постараюсь, — Виктор улыбнулся, выбрался из салона и взмахнув на прощание рукой, засеменил прочь.

Углядев в толпе старика, Макар бесцеремонно оборвал совещание и двинулся навстречу.

— Вы бы еще демонстрацию протеста или акт гражданского неповиновения заканителили, — сердито накинулся дед.

— А я причем? — резонно парировал карманник. — Он за сыном примчал. Думали, Башмак, как положено, в обезьяннике[163]. Подняли всех на уши — а там пусто, и по бумагам он не числится. Через пятнадцать минут у папаши беседа с генералом по личному. Ну это… в конфиденциальной обстановке.

Виктору, как никому знающему, что подобные вопросы должны решаться тихо и избегая начальства, идея Бессмертного-старшего поначалу не понравилась, но затем далеко идущие перспективы неординарной импровизации подсказали сильный ход.

— Зачем же по личному, Макар? Нам толковый скандал не помешает. Слушай сюда… Старик изложил суть замысла и, убедившись, что башмаковец правильно все уразумел, перешел дорогу, спустился в полуподвальное заведение с веским названием «Версаль», заказал бутылку «Медвежьей крови» и, преспокойно попивая рубиновое вино, выжидательно уставился на вход…