Окончательное и бесповоротное пришествие уже далеко не календарной весны каждый воспринял по-своему. Сэмэн озабоченно поскреб в затылке, окинул просохшие после слякоти дорожки придирчивым оком и поспешил в гараж, ворча:

— Мало забот было… Уродуйся теперь выходные со сменой резины. Кристалл же остался верен заунывному лейтмотиву последних дней, почувствовал себя расколотым и, втянув в легкие прану возрождающейся природы, испытал острейшую потребность в женской половине…

Боевой настрой не располагал к разговорам. Не проронив ни звука, они добрались до центра и, даже когда Сэм повернул машину в противоположное запланированному направление, Юрий промолчал. Впрочем, объяснение маневру пришло довольно скоро. Пропетляв извилистыми улочками старого города, «Паджеро» плавно притормозил у небольшой церквушки святых Натальи и Владимира.

— Ну и? … — скептически осведомился Кристалл.

— Так надо, — твердо отчеканил Сэмэн, занимавший в некоторых вещах непоколебимую позицию, исключающую все споры. — За мной.

К удивлению положенца, Сэма здесь хорошо знали. Отвечая на приветливые взгляды скупыми кивками, он подвел Юрия к иконе Николая Угодника, исчез и вскоре вернулся с двумя свечами.

— Бери.

— Зачем? — растерялся Кристалл.

— Бери, говорю.

Строгие глаза святого лучились каким-то пристрастием, от которого становилось не по себе. Незнакомый, но вместе с тем совсем не чужой запах пьянил и дурманил, заставляя признать беспомощность перед чем-то непостижимым. В точности повторив действия Сэма, Юрий зажег свою и вставил ее в маленькую чашечку рядом со свечой друга. Внутри что-то оборвалось, как бывает всегда, стоит только пересечь черту, за которой открывается новое измерение.

— А теперь… что теперь? — прошептал Кристалл.

Сэмэн зажмурился.

— Грешники мы, — едва слышно произнес он, — и грех наш — смертный. Все понимаем, а живем по-старому, ничего не меняя. За это взыщут с нас, вдвойне взыщут. Но Бог все видит. Скажи, ему одному скажи, зачем ты все это делаешь. Может и простит. А Николай Чудотворец, если в сердце твоем доброе узрит, поможет…

Из церкви они вышли задумчивые. Сэмэн чуть задержался, раздавая милостыню, а Юрий, идя впереди, силился удержать готовый сорваться с губ вопрос, но на полпути к машине его прорвало:

— Почему так, Сэм? Идем возвращать украденный у старухи паспорт — вроде ведь хорошее дело — а все равно плохо?!

— А кто вообще из людей знает, что такое плохо-хорошо, правильно-ошибочно, истинно- ложно? Никто! — авторитетно заявил друг. — Бывает, что и цель добрая, и средства ее достижения порядочные, а из всего зло выходит. Разве можем мы дальше своего носа видеть? Потому даны человеку заповеди — тихо жить, никуда не лезть, ближних своих любить, верить, что Бог лучше нас обо всем позаботиться. Разрешить каждому, что угодно делать, — хуже, чем ребенку спички подарить.

Кристалл немного успокоился.

— Так я за тебя, Сэм, за близкого, жизнь отдам — и это по-нашему. Но как же тихо жить, никуда не лезть, если вокруг беспредел? Как понимать: были такие особо опасные рецидивисты, за украденную курицу восемь лет давали от звонка до звонка, сколько людей загубили — а теперь, умники, говорят, что это была ошибка. Чем этот урод в мантии лучше того, кого он судит?

— Ничем, — подтвердил Сэмэн. — Люди сами виноваты. Жили себе раньше без президентов и парламентов, Бог над всеми одним судьей был. Мало показалось, начали выпрашивать у него царя. Господь дал, но предупредил, что зло это и неугодно ему. Да разве кто слушал? Захотели человеческой справедливости, а что получили? Нет ее, в природе не существует. Вот и воюет ныне наша правда с мусорской, работяг — с депутатской… Вавилонское столпотворение. А кто прав — на небе узнаем, там мандатом задницу не прикроешь и погонами тоже. Не все замолить можно — «много званых, но мало избранных». И судить будут не по тому, как точно уголовного кодекса придерживался, людьми придуманного, а насколько далеко от Бога и его слов ушел. Там узнаем, кто виноват более — пацан, матери больной на лекарство кравший, или правоведы хреновы, равняющие любовь сыновью с пятью годами лишения свободы.

Кристалл не мог оценивать теологические познания Сэма, но под его словами ощутил непоколебимый фундамент убежденности, выросшей не за один год размышлений и наверняка подкрепленной и жизненным опытом, и консультациями с людьми в том сведущими.

Заведя двигатель, друг нахохлился и неожиданно выдал:

— Вот крещу тебя, а после и помирать можно.

— Чего ты, Сэм? — испугался Юрий. — Куда тебе помирать? Тебя, если и захочешь, ломом не свалишь…

— Мне люди сказывали, — уперто забубнил Сэмэн. — Говорят, что в огне я весь. Недолго осталось. Да и сам знаю. Ладно, поехали…

Испортив окончательно настроение, Сэм лихо сорвал «Паджеро» с места, врубил на полную все того же тошнотворного Эминема, затряс головой и заорал Кристаллу в ухо:

— Живем пока! Не скисай!

Совет был излишним, ибо Кристалл, обрадовавшись резкому переходу от трагических тонов к обычному необузданно-залихватскому состоянию друга, не только не стал протестовать против бьющих по мозгам ритмов, но и под восторженный рев отмочил пару чисто рэповских (высмотренных в клипе) жизнеутверждающих выбросов рук.

Машина вылетела на центральный проспект и, распугивая прохожих двумя беснующимися рожами, помчалась к уже известному дому.

«Шутник чертов, — думал Кристалл, улыбаясь от диковатых ужимок Сэма, — но чего таить, умеет жути нагнать, поучиться надо. И чтобы я, вообще, без тебя делал?»