Писк будильника оборвал беспокойный сон в тот самый момент, когда на улице задребезжал первый трамвай. В голове гудело. К похмельному синдрому примешался неприятный осадок, оставленный Шайбой перед прощанием.

«Что он там лопотал? Ах да…»

…Переминаясь в коридоре с ноги на ногу, Григорий неожиданно всхлипнул.

— Чего ты? — Ответа не последовало. — Да базарь.

— Ты не готов, — туманно возразил Шайба.

— К чему?

— Почему обязательно «к чему?», а не «в чем»? И вообще, не наседай. Не люблю, когда давят. Лучше приведи себя в порядок. Юрий добр к тебе — так используй момент.

«Вот оно. Ну конечно, он проверял меня. Хитер жук». Подсознательно Башмак понял «пробивку» еще вчера, поэтому и пытался вывести друга на откровенность:

— По-твоему, круче него только яйца?

Шайба отделался красноречивой тирадой.

— Ромашка, люди для меня делятся на простых и незнакомых. Незнакомец загадочно крут, пока на расстоянии. Узнай о нем все — крутизна та дутая ему же боком и вылезет. В человеке страшит неизвестность, а сотри белые пятна — как и чем он тебя испугает? Подумай, позже мы вернемся к нашему разговору. Тогда все и обсудим…

«Дерьмо. Оратор сучий. Смотри, вернешься, как та бабка, к разбитому корыту…».

…Вставать не хотелось.

«Неужели это — я? — рука непроизвольно взмыла к колючему подбородку и в ужасе от недельной щетины юркнула обратно под одеяло. — Эволюционирую в неизвестном направлении». Ниточка, ведущая из хитросплетения депрессивного лабиринта, еще была где-то рядом, но желание нащупать ее размягчалось бархатными волнами алкогольного моря. Тот же прибой неустанно подмывал опору башмаковских амбиций, и теперь возведенное когда-то кропотливым трудом сооружение его «Я» уверенно опрокидывалось, увеличивая крен с каждой выпитой бутылкой. Близился девятый вал. Стенал, крошась, фундамент; вопили камни, теряющие между собой сцепку; треща, изогнулись дугами балки и с отчаянным скрежетом крыша плавно тронулась с места… «Хорош! Погуляли и хватит. Где эта гребаная бритва?!»

* * *

Недалеко от «Центрального» Башмак, ювелирно лавируя среди потревоженных живых препятствий, умудрился вогнать свою «бэху» в узкое пространство меж двумя потеснившимися перед именитым собратом «Жигулями». Мерзопакостное самочувствие не стимулировало мысленный процесс, и проблема, без того архисложная даже для не одурманенных длительными возлияниями мозгов, предстала неразрешимой, как разгадка бытия. Уронив тяжелую голову на руль, Рома попытался сконцентрироваться.

Шансы отыскать на двенадцати протяженных маршрутах почти миллионного города незнакомую девицу, имея на руках сбивчивое описание Луни, зацикленное на «царской сраке да эпохальных сиськах, как ни у кого», и ноль конкретики в остальном, сравнимы с вероятностью обнаружения иголки в стоге сена. Башмак изначально сомневался в успехе и, по правде говоря, прибыл в исходную точку сугубо для очистки совести.

Место и время выбраны не случайно. Во-первых, рыночная площадь совпадала с областью поисков. Во-вторых, район центрального рынка — один из немногих, который пронизан одновременно всеми важнейшими городскими маршрутами. Не упускался и факт, что люди, стекающиеся к базару, — при деньгах и, если «стекляшка» славилась идеальными условиями для творчества в часы пик, то здесь работалось легко в любое время. Собственно, Роман предпочитал простор, дающий возможность для искусного маневра, ибо в такие минуты, минуты затишья и немноголюдности, настоящему профессионалу, к коим он себя относил, работать куда приятней, нежели в неразберихе суматошной толпы. Простота и неразборчивость в способах краж — удел молодых и неопытных. Он же дорос до красоты. Толкаться, распихивать локтями обнаглевших пассажиров и под шумок чистить их карманы — несложно. Дабы сбить[155] кошелек в тепличной среде — много ума не надо. В давке, не то что в карман нырнуть, — до трусов раздеть можно. А вот сработать в полупустом транспорте, когда твое «случайное» прикосновение и виноватый, извиняющийся вид вызывают симпатию и дружелюбие на лицах жертв, неуловимым движением, играючи, запустить пальчики вглубь одежды субъекта, пока его глаза рассматривают в твоих сонную, гипнотическую зыбь — верх совершенства. Верх башмаковского совершенства.

Впрочем, чувство прекрасного привил ему Виктор. Часами наблюдая за грацией старого мастера, успешно копировал классические приемы воровского ремесла и до сих пор не мог понять — почему дед избрал в преемники Кристалла. Тщеславие отказывалось верить, что руки Юрия «талантливей». Его, Башмака, пальцы ничуть не уступали. Нет, безусловно, они чуть погрубее и массивнее, но это никогда не мешало ему. Никто ни разу не ощутил мягких касаний подушечек в работе. Потом, старик частенько твердил, что главное — научиться сливаться с массой, становиться с ней неразрывным целым, клеточкой единого организма. Роману это удалось. И тогда он услышал:

— Теперь слушайся рук.

Башмак не понял, что подразумевал Виктор. Как и прежде, оставался холодным и расчетливым, ни на миг не теряя осторожности. Слишком уж дорожил свободой, справедливо считая ее первейшим из данных человеку благ.

Дед раскусил его страх в первый же день.

— Ты — никчема. Когда-нибудь облажаешься и опозоришь мое имя. Так что, ступай с Богом, — раздалось на прощание.

Скрыв от шпаны полнейшее фиаско, Роман поклялся преподнести Виктору сюрприз — довести его неправоту и заставить пожалеть об изгнании ученика. Следовало торопиться, ибо деду давно перевалило за седьмой десяток…