— Кто посетил нашу юдоль печали? — полюбопытствовал Шайба, поправляя невесомую золотую оправу, которая, издеваясь над искательной физиономией своего хозяина, так и норовила съехать с переносицы. Выпустив тоненькую струйку сигаретного дыма в оконное стекло, он украдкой полюбовался отражением капризного аксессуара делового имиджа.

Башмак покрутил в руках телефонную трубку и, задумавшись, флегматично уставился в стакан. Участливый вопрос завис в ментоловом облаке непритязательной дежурной репликой.

В последнее время дела шли неважнецки. Раскованная молодежь бесстыдно отдалилась, прежние подруги покинули, а былая гордость — новая квартира — превратилась в заурядный гадюшник, оставляющий желать лучшего. Не знай Шайба третий год Романа, самым лестным определением по нынешнему адресу была бы заезженная формулировка «хижина опустившегося человека», единственный жизненный смысл которого заключается в полном отсутствии оного, а основная движущая сила подпитывается незатейливо-навязчивой мыслишкой о суициде.

Но Григорий недаром мнил себя неисправимым романтиком — в уродливых, кричащих об упадничестве декорациях, он видел только фон, на котором по-прежнему блистал его главный герой — уверенный, многогранный и великий. Шайба верил, что гениальный автор человеческих пьес специально отобразил в вопиющих красках сцену башмаковской депрессии, чтобы затем, умело использовав контраст, показать феерический поворот в финальном действе. Как зритель, уставший от сереньких опусов и бездарных актеров, он, захаживая в оскверненные варварством апартаменты, насладжался руинами падшей империи и, подолгу беседуя с поверженным деспотом, упивался остротой его душевных коллизий, склоняющих к утопии.

Впрочем, Шайба и сам, пропуская рюмочку-другую, потворствовал буйному воображению друга. Однажды, в новогоднюю ночь, ознаменовавшую историческую веху в дружеских отношениях, он обронил идею, нашедшую живейший отклик.

— Хотел бы я забрать тебя с собой.

Роман, не вникая в подтекст заявления, чокнулся и провозгласил:

— На Канары хоть сегодня.

— Не мешает периодически переоткрывать мир заново и хоронить стереотипы касаемо идеализированных уголков земли, — Григорий на лету подхватил трепетную тему и без запинки выдал: — Канары — далеко не парадиз…

— Почему это? — запротестовал Башмак, вступаясь за розовую мечту своего постподросткового периода.

— Достаточно упомянуть скопище чумазых выходцев Азии, порхающих там далеко не эдемскими ангелочками. Канары — Ахиллесова пята туркомпаний. Они создали этот миф и теперь затрачивают миллионы для поддержания райского ореола. Правда, лицемерие подчас обходится весьма дорого. Я знавал одного горе-путешественника, замочившего руководителя «Климакс-Тура» именно после отдыха на Канарах. Бедолага угрохал все сбережения и влез в долги, накупив путевок себе, кентам и даже их подругам.

— Зачем? — в задремавшем было собеседнике проснулся воинствующий рационалист.

— На условиях тайного соглашения. В рекламном проспекте наш предприимчивый турист узрел непаханое поле для деятельности. В дифирамбах и панегириках отмечалось, что «тачек» в том раю видимо-невидимо, и стоят они, загорая на солнце, без присмотра. Чуть ли не каждое второе авто — «Порше» или на худой конец «Вранглер». В общем, безгаражный рай незапертых машин. Составитель сей хвалебной оды хотел подчеркнуть радушие и канарское благоденстивие, а тот… Читать между строк тоже надо с оглядкой, иначе…

— Дальше.

— А что дальше? Приземлились в Санта-Крусе. Денек откисали в теплых лагунах. Отдохнули, убедились, что все без обмана — колеса одни лучше других и сплошь кабриолеты — и давай воплощать коварный замысел.

— Угон? — сообразил Роман.

— Угу.

— Получилось?

Шайба с извинениями высморкался в батистовый платочек.

— Получилось бы, коль Богу в тот день угодно было острова к материкам подтянуть или крылья тем «Вранглерам» приделать. А так… Кругов пять по Тенерифе сделали, пока не врубились, что он — это остров, а вокруг бескрайняя Антлантида. Машины, конечно, побросали, догуляли до конца тура и — по домам.

— А этот… Ну, твой знакомый… Сусанин…

— Его приятели, «шляхтичи», за неустойку ободрали как липку и обратный билет в унитаз спустили, вместе с паспортом. Привелось в родном консульстве месяц уборщиком вкалывать, пока гражданство подтвердилось. Кушать ведь хочется. Депортировали. Дальнейшее ты знаешь. Вернулся — и выплеснул эмоции…

— За что?

— За то, что тот мэн с «Климакса» не расширил его географических познаний, — терпеливо втолковывал Григорий.

— Не уловил, к чему ты клонишь?

Пока Шайба гадал говорить или нет, Башмака окончательно развезло, и под бой курантов он отключился.

На следующий день продолжение следовало.

— Вот уедем мы с тобой на такие острова и куда бежать, если найдут? — поделился соображениями Шайба. — Нет, Канары — это не наше Рио-де-Жанейро. Да и с цивилизацией там не очень. Хочешь нежиться в хрустальной водице — выбирай Гавайи. Можно Гаити, Яву, Карибы. Как-никак укромнее будут. А по мне, так континент надежней. Особенно после того цунами. Уж лучше поселиться где-нибудь в Акапулько — о! — там черта с два отыщут.

— Чего же нас по всему земному шару выискивать? — удивился Башмак.

Григорий просиял и успокоил:

— Будет за что, доверься мне. Ты же не собираешься с голой попой по Южной Америке разгуливать?

Вспомнив ощущения, подаренные раздробившей плечевой сустав пулей, Роман энергично замотал головой.

— Прятаться всю жизнь по конспиративным квартирам и посреди ночи подрываться на каждый шорох мне не нравится. К тому же, кое-что я насобирал. Сто пятьдесят тысяч на вступительный взнос потянут?

Проскочившие цифры коренным образом изменили статус башмаковских ягодиц, побивших все былые рейтинги. Но Григорий и вида не подал. С тех пор дружеские посиделки стали постоянными, а тон в разговорах более келейным. Отношения развивались по восходящей, но никогда больше в задушевных беседах они не возвращались к щепетильной теме. Роман безуспешно боролся с хандрой, а Шайба, боясь его спугнуть, откладывал важное признание на потом — до своего звездного часа, и ни на секунду не забывал о притягательной цели, расположенной в центре дружеского тела. И хотя Башмак, несмотря на глубокий штопор, в пике которого парил со времени выписки из больницы, хорошо помнил каждое слово, в том числе намек на бегство, дополненный блудливой улыбкой, расставить все точки над «і» не хватало ни сил, ни желания, ни воли. Вот и получалось, как в меткой тюремной пословице: «За свои же деньги и педераст»…

Шуршание тлеющей сигареты усыпляло.

— Кто это был? — повторил Григорий, вытаскивая Башмака из плена воспоминаний.

— Кристалл. Попросил об услуге. Убирай пойло — я спать. Завтра выхожу в город…