«Порожняки», как принято называть пустую, ни к чему не обязывающую болтовню, «гонялись» второй час. Гостиная утонула в сизом облаке табачного дыма. Шумный гвалт голосов незатихающим эхом отражался от стен и пропитывал каждую пядь комнаты замогильной промозглостью древних легенд из уголовной истории, горьковатым запахом романтических баллад о временах позднейших и соленостью новелл из жизни нынешней. Шпана отдыхала.

Кристалл не участвовал в пережевке избитых догм и азбучных истин, да и к обмывке чужих костей чувствовал прочное отвращение. Описания собственных подвигов, которыми щедро делились собравшиеся за столом, не уступали в размахе деяниям Геракла; вольномыслию в необходимости и способах получения житейских утех подивились бы Эпикур и Рабле; вкус выплескиваемой в запале клубнички был таким терпким, что Боккаччо наверняка провалился бы от стыда сквозь землю, осознав убожество своего «Декамерона»; а умению придать зауряднейшей вещи неосязаемую форму фантасмагории поучился бы и Кафка. Впрочем, в россказнях шпаны присутствовал некий существенный недостаток, который лаконично отобразил Марциал в предисловии к одному из своих творений: «не приходилось делать больших усилий там, где ум заменен был сюжетом…»

Галерку лихорадило. На жар рассказчика публика сотрясалась ознобом хохота, в котором солировала Мамзель. Ее сосед, смазливый белокурый «одуванчик» из челяди Серого, травил анекдоты.

— … Два киллера сидят и пьют пиво. «Слышь, братан, — базарит один, — а ты меня за штуку завалил бы?» «Нет, братуха, — отвечает другой. — Рабочий день уже окончен».

Сэмэна передернуло. Смех Мамзель дребезжал расстроенным клавесином, и в фальшивых переливах отчетливо слышались нотки прогрессирующей истерии. Между тем, приободрившийся комедиант, ослепленный своей негадано взошедшей звездой, а потому не замечающий пристального внимания Макара и Луни, возложил жадную длань на бедро смешливой соседки. Хихиканье неуверенно пошло на убыль, но, когда Мамзель обнаружила на себе осуждающие взгляды дружков незабвенного ухажера, какофония возобновилась с прежней одиозностью.

«И как сие называется? Ведь неплохая мадам, жучка, можно сказать, а ведет себя, как последняя шалава. Что это — способ уйти от проблем личного плана или же попытка отвлечься от угрызений совести? Вера в самостоятельность и свободу, которую надо денно и нощно доказывать? По-Ленкиному, стало быть, свободная — значит с кавалером. Ортодоксальная логика женской философии. Трогательно до слез и страшно, аж жуть!»

— Кристалл, а Кристалл… — Михей, оставив безуспешные попытки пробиться сквозь не замолкающий галдеж, тронул плечо положенца и помог разогнать отвлеченные мыслишки. — Может, пора?

Несмотря на неопределенность вопроса, Юрий прекрасно сориентировался.

— Ко всем подобрался?

— Почти. За исключением Секунданта и парочки барбосов из «Планеты». Остальные в колоде…

Закончить Рыбе помешал Лом, сунувшийся со своими проблемами.

— Куда и когда привезти «цитрусы»?

— Куда?

Юрий переглянулся с Сэмэном, бывшим, как всегда начеку, и не пропускавшим мимо ушей ни одного слова. После мудрого совета Виктора, предостерегавшего от возможных осложнений, следовало принимать дополнительные меры предосторожности. Серый не дал повода относиться к нему с недоверием, однако и ничем особенным не подкрепил их далекую от идеала дружбу. Снимая неловкую паузу, Сэм простодушно ляпнул:

— А ты сюда вези. Мы тут уже сами разберемся как-нибудь, что и куда.

Подкрепившись на десерт утвердительным кивком Юрия, Лом попрощался и навострил лыжи к выходу.

— Кстати, — задержал его Кристалл, — кто у тебя руки распускает? Может Назар криво насадил где еще или боком въехал, а мы не знаем? Так ты проясни «ситуэйшн».

Долговязый запнулся, бросил на жалобщика взгляд полный ненависти и ощерился.

— Кого волнует чужое горе?

— Меня, Кристалла. Положенца. Повторить? — вкрадчиво произнес Юрий, и подозрительно мягкие интонации проделали во внешней незыблемости Лома солидную брешь.

Сэмэн незаметно для посторонних глаз стянул со стола нож, поджал под себя ноги и, ласково улыбаясь, всем видом выражал готовность преподать урок вежливости. Подобранное для броска тело исходило напряжением застывшего на стартовой позиции спринтера.

Опасаясь фальшстарта, Серый поторопился изъясниться:

— Говорил ему, чтобы не связывался с бароновскими танкистами. Как-то утром смотрю — возле него те же рожи, что в день нашей встречи. Какого беса, спрашивается?

— Ну и какого? — насторожился Юрий.

— Назар базарит, они откололись от папаши и думает, что перетянет их. Но он пусть себе думает, а я-то знаю. Нечего им рядом ошиваться.

— Кто так решил?

— Я.

— Понятно, — Кристалл насмешливо хмыкнул. — Вот что, ступай с Богом. Разговор поднимать не стану, но наперед заруби себе на носу — спрашивать, наказывать и за меня решать, что такое хорошо и что такое плохо — не твоя парафия. Отталкивать никого не позволю. Вчера ты их отшугнул, а завтра они прибьются куда не надо. Полагаю, ты без особых хлопот исправишь недоразумение. А за проступок — рукоприкладство к члену семьи — на первый раз ограничимся словом. Все, до завтра. Ждем твоего барахла…

Лицо Назара давно возвратило свою первозданную цветовую гамму, а сам он уже не чаял, что Кристалл вспомнит об их разговоре, поэтому, когда Лом публично принес извинения и попросил об услуге, молодой фармазон радостно вспыхнул, отсветив Юрию почтенной улыбкой…