Непривычное убранство сервированного по всем канонам банкетной эстетики стола, украшенное обложенным зеленью молочным поросенком, бог весть откуда взявшимися селедочницами, серебряными икорницами под Фаберже и хрустальными ладьями с закусками, со- зданное заботливыми руками Татьяны, любезно раскинулось перед компанией из пятнадцати особ, взиравших с раболепным терпением на сказочный натюрморт, и разве только родные глазу ширпотребовские пепельницы и милые сердцу бутылки с горячительным не дали перерасти ужасу перед устрицами и трюфелями в панику.

Постепенно, сначала изрядно комплексуя недостатком манер и храня гробовое молчание, затем, робко задевая локтями чужие тарелки и усеяв скатерть первыми жирными пятнами, компания освоилась, а после того, как пробки выстрелили в третий раз, трапеза и вовсе достигла разгульного апофеоза.

Кристалл вытер салфеткой губы и, отставив тарелку, послал Неотложке признательный взгляд, который был принят с благодарным смущением.

* * *

Сегодня они впервые собрались всей семьей, объединившей три некогда разрозненные группировки, которые, несмотря на общность духа, были готовы при удобном случае сожрать друг друга с потрохами. По тому, как гости расселись, угадывалась иерархическая веточка каждого отдельно взятого «родственника» и косвенно отражалось место, какое отвели себе в новом союзе представители своих кланов. Справа от положенца, демонстрируя боярскую стать, восседал Сэмэн. За ним, хорохорясь правами старейшин, развалились Луня и Макар. Последние две недели Роман почти не баловал малину вниманием, ссылаясь на здоровье и безотлагательные дела. Кристалл сдержанно реагировал на его отсутствие, зиждущееся на мифических проблемах, но идти на поводу башмаковских капризов не собирался однозначно, и за короткий период Татьяна, это яблоко раздора, без боя досталась дому на Малиновой, который ради нее превратился в достойный столь драгоценного плода сад. Однако Неотложка добровольно снизошла с божественных высот и удовлетворилась скромной ролью весталки, взяв на себя основные заботы по хранению домашнего очага. Она бережно блюла порядок, потворствовала неуемному аппетиту мужчин изысканной снедью, а оставаясь в одиночестве, укрывалась в библиотеке, где в обществе любимых книг могла пребывать вечно. В случае необходимости, по просьбе Юрия, девушка незримой тенью присутствовала на сходках братвы, ибо совмещать деловые посиделки с Лукулловым пиром быстро стало доброй традицией, неизменно вызывающей в душах «патрициев» отклик восхищения. Хотя помимо прихотей гостеприимства существовали и другие причины для ее дурманящего присутствия…

Нередко серьезные разговоры накалялись до степени принципиальных склок, а то и вовсе доходили до абсурдных обострений. Тогда Татьяна, подчиняясь принятому в братской среде этикету, тихо исчезала, предоставляя возможность бьющим через край эмоциям бушевать без оглядки на нежнейший женский слух; если же люд мирно разглагольствовал на житейские темы, она спасительно вливалась в тестообразную массу бытовизмов, придавая им ванильный аромат и сдобу. Сидела она, как правило, подле старых друзей, сразу за Макаром.

Слева от Кристалла, на двух стульях, громоздился Михей. Игрок, переборов присущую ему недоверчивость, за короткое время сблизился с молодым положенцем. Тонко ощущая между собой и Юрием диссонанс, чья природа заключалась отнюдь не в отличиях носимых шапок или разновесии портфелей, а в различии душевных состояний, Рыба не делал из этого трагедии, разумно соотнеся статус-кво к неизбежной жертве за свою страсть. Он жил игрой. Она заполняла его вены, влекла к себе все помыслы и неразлучной попутчицей сопровождала по долгой жизненной кривой. Талантливый шулер с детства, в зрелости картежник потрясающего мастерства — никогда не сможет занять место Кристалла, ведь криминальные реки тоже не текут вспять. Тем не менее Михей чувствовал с Юрием крепкую связь, такую крепкую, что ее прочности могли бы позавидовать и отеческие узы. Он стоял очень близко к положенцу, так близко, словно вихревые потоки электромагнитной индукции притягивали их друг к другу и, пронизывая обоих энергетическим полем, высоковольтной ослепительной дугой освещали общую путь-дорожку, которую предначертано пройти. Рыба редко, когда мог пожаловаться на одиночество. Даже в дни уединения, востребованные сугубо конфиденциальными играми, неподалеку всегда находились коллеги по профессии и друзья по призванию — Трефа и Валет, и за легендарную неразлучность трио получило меткое прозвище Тройки Треф — одно на всех. И кто знает, сумел бы Михей пережить, если бы две его семьи — старая, основанная на картежном братстве, и новая, во главе с Юрием, — оказались вдруг по разные стороны баррикад…

За Валетом, на крутящемся кресле, как нельзя точно символизирующем ее вертлявую натуру, которую не удалось укрыть под флером надменности от прозорливого ока Кристалла, щебетала любительница раздуть проблему из ничего — коварная Мамзель. Скоропалительный разрыв с Башмаком, им же инициированный, заставлял ренегатку искать прощения бывшей подруги. Неотложка, умом понимая, что худой мир лучше доброй ссоры, пошла на компромисс, но сердцем не простила. Дальше обмена пустыми банальностями отношения не заходили. Так и жили — смешав войну и мир, добро и зло, белое и черное — то ли вместе, то ли врозь…

На противоположном конце стола обитали клевреты Лома. В отличие от других участников криминального коллоквиума, фармазоны с первого дня держались особняком, подчас позволяя себе грубоватые выходки. Заносчивый норов неогенерации выводил из равновесия Сэмэна, твердо державшегося в отношении преступной нравственности пуританских взглядов, но уголовник, не избалованный изысканным обществом, терпеливо сносил сомнительный юмор и браваду воинственно настроенного клана, взбунтовавшегося, казалось, не столько против Барона, сколько движимого реакционным течением супротив всего и вся. Солидарность в главном вопросе объединяла, а весомые вклады на благо людское компенсировали недовольство оппозиционными настроениями и проливали елей на чувствительное сердце хрестоматийного бродяги.

Обозрев свою разноплеменную унию, Кристалл украдкой вернулся к Татьяне. Отвечая неотвязчивой Мамзели усталой улыбкой, она рвала салфетку на мелкие клочки и, когда горка выросла вровень с фужером, встала из-за стола. Извинившись, девушка покинула гостей и с ее уходом Юрия вновь захлестнула боль — та, с которой познакомился в ночь бессмысленного спора о смехотворности способов выражения простой человеческой любви…