Рафинированные сахарным снежком дорожки жилого массива успели с утра местами почернеть и жалобно блистали тающими кристаллами. Солнышко поглядывало за горизонт, будто выискивая заплутавшую в ночной метели доченьку Весну, и потеплевшими лучиками подтрунивало над бессилием вредной бабки Зимы.

На одной из тихих аллей, тех что уводят прочь от мрачных высоток, среди раздетых молодых березок, соблазненных раскинувшимися неподалеку каштанами, затерялась поблекшая за холодную пору вычурная скамейка с изогнутыми ножками. На ней, прислонившись к спинке и подставив седую шевелюру ферменту счастья, пропитавшему золотистые солнечные нити, отдыхал старик. Хмурясь от удовольствия, он запустил руку в кулек, лежащий подле, достал что-то и, впрочем, не будем забегать вперед. Созерцая источающее отраду лицо, исполненные лучезарности глаза, искрящиеся из-под нависших мохнатых бровей, легко верилось, что он, с высоты своего жизненного опыта, опередил благой прогноз светила собственным евангелием.

И в самом деле, первое настоящее потепление было второстепенной причиной благодушного настроения. Больше радовала милая сердцу забава, ради счастливых минут которой старик на протяжении доброго десятка лет, каждый божий день с пакетиком в руках появлялся на аллейке и, обходя лужи и сугробы, достигал любимого места, а за ним со всех люков, чердаков и подвальных оконцев устремлялась очумелая орда мохнатых существ. Черные, вобравшие в себя темноту людских суеверий, пепельные с волнистой шерстью — любимцы детворы, пятнистые, отливающие всеми цветами радуги, чье генеалогическое древо веками укоренялось в дендрариях помоек, и десятки прочих разных мастей — стремглав неслись за своим другом, благодетелем и кормильцем. Почетным караулом, беспорядочно снующим под ногами, они, ритуально задрав хвосты, обступали старика живым кольцом, а гвардия, возглавляющая процессию, оглашала округу торжественной ораторией. Дед усаживался на излюбленное местечко, раскрывал пакет и начиналось. Самые нетерпеливые — изможденные неудачной мышиной охотой — истошно мяукали, отираясь о вельветовые брюки, благородные — вежливо мурчали, тонко намекая, что не прочь бы и перекусить, а новички смиренно томились в нейтралитете, моля божьей милостью. Вожак шумного сообщества — неисправимый забияка Мурчун — кот породистой наружности с бабочкой на шее, обитавший многие годы в единоличных подвальных покоях, смело запрыгивал на колени, осанисто выгибался, подставляя крепкую спину рукам друга, а когда тот гладил по густой шерстке — выпускал коготки, раскрывал зеленые пуговки и подолгу не сводил мудрого взгляда с человеческих глаз. Другие, распушив усы, нервно мотыляли вокруг идиллической парочки.

Виктор давно узрел знакомый «Паджеро». Он проследил, как Кристалл подрулил к дому, посмеялся, когда молодой человек, выйдя из подъезда, озадаченно поскреб затылок, и стоило Юрию зашагать к парку, весело предупредил пушистую братию:

— У нас гости. Вести себя как полагается, прилично.

Боясь распугать разношерстную компанию, Кристалл в нерешительности сбавил темп и остановился, зачарованно наблюдая как куски сырого мяса взмывают в воздух и, не достигнув земли, исчезают в урчащих утробах.

— Ты чего, дед, собрался приют для бездомных и обездоленных открыть?

Сверкнув суровым оком, старик полез за следующей пайкой, достал огромный кусище с прожилками и опустил его вниз.

— Кушай, Васька, кушай. Никто у тебя не отберет.

Дымчатый с подпалинами кот вытянулся вверх, совсем по-человечьи изогнул переднюю лапку, подцепил кусок и, отправив целиком в пасть, впечатляюще зашевелил челюстями. Стая ревниво выпучилась в сторону чавкающего счастливца.

— А теперь ты, Горчичник. Иди же, не стесняйся. Это твое, — старик ласково потрепал за ушами песочного окраса красавца с леопардовыми кляксами и подкинул к умной морде очередной кус. — Тем и разнимся мы от шалопаев, что не чуждо нам людское. Доброта — она, брат, всем потребна и смех тут неуместен.

— Да я не с тебя, дед. Компашка твоя кого угодно рассмешит.

— Не сметь о брате нашем меньшем ерунду городить! — сорвался старик.

— Чего ты? Это же коты.

Виктор сердито сомкнул брови в сплошную ломанную и проворчал:

— Ты мне стаю не тронь. Они муркеты не хуже твоего. Босяки и бродяги. Все отличие, что наше племя с возрастом сандалеты обувает, а они всю жизнь хранят верность босяцкому духу. Самые, что ни на есть братья — и точка. Ты вот скажи мне, кем себя считаешь?

— Крадун я, Кристалл, — толика растерянности не смогла помешать гордо выговорить свое имя.

— Верно. А кто, в твоем разумении, они? Или маничка мешает признать в четвероногом братка меньшего?

Уставившись на свои итальянские туфли, Юрий припомнил, как в былые годы гонял «братьев» из обустроенного подвальчика — завидного теплого пристанища. Запоздалое сожаление ущипнуло за былую неосмотрительность.

«А ведь прав Виктор». Старик вовремя пресек подопечных, изготовившихся к разборке и, отругав зачинщика, успокоился. Битый судьбой котяра, сфинксом взирающий на мир с высоты занимаемого положения, отвел от Кристалла подозрительный взгляд и отдался во власть неги. Развалившись на дедовских коленях, он потянулся и затих, позволяя ладони Виктора накрыть тельце.

— Вот он, к примеру, — Мурчун. Ветеран, боец по духу и лидер по характеру. Когда-то происхождением выделялся, да обносился. Сбежал от старых хозяев, вздумавших его на поводке — как собаку! — выгуливать. Бабочку я ему подарил, чтобы помнил. Восемь с половиной лет — и попробуй-ка снять ее теперь. Не позволит. Шипит так, что псы с перепугу хвосты поджимают. Или вон, Васька-сантехник. Горе-путешественник. Я его лет пять назад из канализационного люка достал, куда он котенком провалился. Выжил, но на задние лапы припадает. Куда он без меня? А ведь человечьего в нем — диву даешься! Понимает все и разговаривает на мурке. Горчичник — тот, который на пантеру схож, — год как прибился. Хотел домой забрать — ни в какую. Все побывали в гостях, а он стояк держит не хуже Сенеки. Вишь — морду воротит? Весь он такой — ходячий суверенитет. Люди попроще будут — важничают, пока хвост не прищемят, а этот себе не изменяет — своре псов отпор не раз давал. Привыкли они ко мне, к пайку, в голодный день выручающему. Думаешь, от дел отошел, так и забыл о ближних? Нет, брат. Коты — наша порода, крадуны от природы. Живут этим и кормятся с того, что украдут.

Увлеченный рассказом, дед прозевал как из-под скамейки к заветному кульку простерлась рыжая лапа. Кристалл не удержался от иронии:

— Оно и видно.

Виктор скосил глаза и, плутовато улыбнувшись, посетовал:

— У них, как у всего живого. В любом стаде паршивая овца найдется.

Его рука описала неуловимую дугу и хлопнула воришку по загривку.

— Чего ж так? — рассмеялся Юрий. — Он же крадун.

— Нет! — замотал головой дед. — То — рыжая крыса. Крадуны — те, кто дома не гадит, на стороне промышляет. А тот, кто у своих поживиться норовит — крысаком зовется, — выговаривая «титул» рыжего, Виктор посерьезнел. — Крысак — он и есть крысак. Без чести и достоинства — лишь бы брюхо набить. Этот, кого мы сейчас за лапу поймали, еще и гадилка[153]. Шершавым звать.

— Громкое погоняло. Только не пойму, чего гадилка-то?

— Того, что в общак забраться горазд. Мясо на всех куплено. Если кто сверх пайки съест — другого обделит. Даром, что тварями родились, — понятие у них присутствует, в пакет нырнуть — ни-ни-ни. Он же… Ну его к бесу! Ему от своих здорово достаётся, а все одно гадит. Что сие означает, мой дорогой, догадываешься?

Слушать старика было сплошное удовольствие, и Кристалл промолчал, хотя прекрасно знал, куда клонит Виктор.

— Крысятничество — образ жизни его. Их не переделать. Кто раз на святое позарился — рано или поздно вновь за старое возьмется. Правда жизни или, высоким слогом цитируя, суровая проза действительности, — назидательно молвил дед и неожиданно выпалил:

— Возьмешь?

— А что? Можно. Но не Мурчуна. Горчичника и Ваську тоже тебе оставлю, а вот Шаромыжника заберу, ежели ты, конечно, не против. На перевоспитание.

Услышанное пришлось Виктору по душе. Он хитро прищурился, кивнул и, подхватив рыжего, караулившего пустой кулек, грузно поднялся.

Они, не торопясь, выбрались из парка — сосредоточенный седой мужчина и высокий парень в наглухо застегнутой куртке, под которой ершился беспокойный рыжий приблудник.

Первым разорвал паузу старик.

— Весной пахнет. Ты с интересом али как?