Иннокентий Карпович Пучков проснулся в отличном расположении духа. Рядом, утопая в рюшках застиранной ночнушки, похрапывала супруга. Ее голова, плотно обмотанная полотенцем и для верности заключенная в полиэтиленовый кулек, сулила к вечеру тошнотворный цвет волос, скопированный из молодежного журнала мод.

«Не обращать внимание! Держаться! — приказал Иннокентий Карпович. — Им не сломать мое хорошее настроение».

В потемках он отыскал тапочки и проковылял к окну. Термометр показывал минус десять.

«Ничего. Холодно — это не жарко», — и, хваля себя за находчивость, подался в туалет. У плиты возилась теща. От желчного лица с проваленными щеками веяло замогильным холодом. Под стать погоде. Старуха проводила зятя ядовитым взглядом и швырнула кастрюлю в раковину.

«Ни тебе доброго утра, ни как спалось, Кеша. Что за жизнь паскудная?»

Бритье окончилось плачевно. Подбородок украсился глубоким порезом. Из подаренного три года назад одеколона тоскливо стекла последняя капля. Недолго думая, он пшикнул на горящую кожу дезодорантом жены и отправился завтракать.

Чуткая мегера повела носом, злорадно покосилась на расцарапанную рожу и грохнула перед ним миской с облупленной эмалью.

— Смотри, зарплату не пропей. Чтоб к пяти дома был. Сухим листом. Понял, иждивенец?

— Мама… Ну что вы за человек? Я, можно сказать, жизнью рискую, а вы! … Эх…

Собачить душу не хотелось, поэтому он не стал вступать в заведомо проигрышную перебранку. Давно следовало съехать на отдельную жилплощадь. Жизнь в примаках у тещи могла прельстить бедного студента, но не делала чести ему — грозе люмпенов центрального района. Да где же ту квартиру возьмешь? Лазарев предлагал семейное общежитие. Мурло! После пятнадцати лет выслуги всучивать общагу словно какому-то салабону.

«Нет, не на того напали. Лазарь, готовься. Пошутили и будя!»

Утрамбовав желудок опостылевшей перловкой, Пучков залил сверху жиденькую чайную бурду, нервно оделся и, уходя, хлопнул дверью.

До работы двадцать минут пешком. Однако, в такой колотун Иннокентий Карпович предпочел воспользоваться общественным транспортом. Переполненная остановка не смутила. В отличие от коллег он не считал зазорным влиться в тесное сообщество тех, чей покой примерно охранял. Напротив. Оправданная жертва, диктуемая демократическими принципами, помогала ощутить прилив профессиональной бдительности.

«Ага! Ни свет, ни заря — зато Антипова уже банчит. Ух я ей щас!» Подкрадываясь к торговке, он перебрал в уме перечень коммерческих интересов, с которыми ловил бойкую каргу:

«И сигареты помню, и цветы, и шпильки, и даже котят продавала. Во дает баба! Лень ей с утра на базар тащиться, так она стихийный рынок создала, бесконтрольный. Ни тебе проверок, ни налогов. Произвол!»

Узрев участкового, женщина вцепилась в чан обеими руками.

— Что, Матрена, — расставив ноги, Пучков покручивал на пальце наручниками, — опять за старое?

— Какое старое? Шел бы ты, Кешик… того, бандитов ловить.

— Ты мне зубы не заговаривай. Сколько раз предупреждал — не балуй с законом. Хватит! Оформляю административное нарушение с задержанием на сутки.

Народ зашумел. Посыпались двусмысленные колкости.

— Сволочи… Не дают покоя в жизни. Все им не то…

— Мало накрали, твари. Последнюю шкуру снимут и не подавятся…

— Ты на рожу посмотри! Такая не треснет.

— Понаедали шеи. Фиг теперь и ломом свалишь!

Иннокентий Карпович достал блокнот. — Вишь, как ты общественность взбунтовала. Порядок для тебя — пустое место. Все, составляю акт.

Загнанная в угол Антипова всплеснула руками и, обнажив пожелтевшие крысиные клыки, бросилась в атаку:

— Граждане, родимые! Что же это такое делается-то, а?! Сживают меня, старого человека со свету, в тюрьму тащуть! За что, граждане?! За доброту мою, что людей пирожками домашними кормлю. Подходите, берите, граждане!

Группа реакционно-настроенных студентов тут же скупила половину бачка и захрустела сомнительными творениями. Бабы солидарно потянулись к Матрене и, организовав подобие очереди, пискливо заголосили. Угрюмые работяги сомкнули вокруг Пучкова плотный круг и подозрительно зашептались.

Он прислушался и оторопел. Сквозь женский визг неслось: —.. начистить ему рыло и все дела… тут закуток рукой подать… засадить козлу по самые яйца…

В позвоночнике что-то хрустнуло и поддавило седалищный нерв.

«Перебор!»

Конфликт грозил перерасти в физическую расправу. Спасая честь мундира, Пучков вьюном юркнул к виновнице накалившихся страстей. Голос застелился нежнейшим шелком:

— Ты это, Матрена, не серчай. Инструкции. Пирожки-то всем нужны. — Иннокентий вздохнул. — Я и сам парочку съел бы, да при исполнении.

— Кушай, родимый, на здоровье. — Антипова живо упаковала несколько хиленьких беляшей в клочок газеты и втиснула ему в ладонь. — Горяченькие. С ними и мороз не страшен.

— Да, — покорно согласился Пучков. Исподлобья следя за обстановкой, он отделил верхний пирожок и смело поднес ко рту. Зубы завязли в недопеченном тесте — десятки любопытных глаз брезгливо уставились на изголодавшегося мента.

— У, харя. Не в лоб, так по лбу. Один хер выцыганил на халяву пожрать.

— Да пусть лучше булки жует, чем людей.

— Душегуб, за ногу его и об стенку… Айда, мужики, воняет тут. Мусор — этим все сказано…

«Что вы понимаете, щенки? — мысленно парировал Иннокентий Карпович, преодолев визуальную атаку. — Волка ноги кормят, а вы „душегуб“. Тьфу!»

Вскоре о нем забыли. Отойдя за деревья, он с жадностью уплел честно заработанную добычу. Суррогатный фарш, не в пример обрыдшим кашам с постным маслицем, осел в кишках приятной тяжестью.

Народ все прибывал. От позабытой сытости потянуло в сон. Осовелый взгляд Пучкова блуждал от человека к человеку, спотыкался, встречаясь со знакомыми лицами, и скользил дальше, пока не наткнулся на девушку. Что-то отдаленно связывало их. Она так же стояла поодаль толпы, скрупулезно рассматривая людской сонм, и, когда троллейбус лязгнул у остановки, добралась до физиономии Иннокентия. Испуг, растерянность, беспокойство Пучков улавливал моментально. Сказывался многолетний опыт. Здесь же было нечто под другим соусом. Девица равнодушно отвернулась и как бы невзначай попятилась за широкую спину плечистого соседа. Секунда — и короткой перебежкой она достигла противоположной стороны улицы.

«Ох и невменяемая, — потеряв красотку из вида, оскорбился Карпович. — Я ей что, маньяк задрипанный?»

Смутная догадка неприятно засвербила в затылке и зацепила за больное.

«Дурак ты, Пучков. Нашенская она. Жучка[152]».

— Ну и что? — нашелся он вслух. — Мы, между прочим, еще в журнале дежурств не расписались.

Сбоку недружелюбно хмыкнули и обдали винным перегаром. Тип в фуфайке просипел:

— Чего приебался?!

— Ничего! — огрызнулся Пучков.

Настроение, подчиняясь заданной установке, оставалось стабильным. Втиснувшись последним в переполненный салон, Иннокентий Карпович получил дверью по спине и, не думая о боли, принялся рисовать радужные картины разговора с начальством:

«Ставлю вопрос ребром — или я, или квартира. Двухкомнатная. С лоджией. Первый и последний этажи не принимаю!»

Между ушибленными лопатками болело и чесалось, но ему казалось, что там растут крылья. Как бы там ни было, спустя пять минут по ступенькам райотдела он взлетел вверх Георгием Победоносцем.

Дежурный, критически оценив его непоколебимый типаж, сплюнул в угол и лениво гаркнул:

— Пучков, к боссу!

«Что они, опупели с холодрыги? Не успел порог переступить — и сразу грузят как баржу утюгами. Я ж после обеда хотел».

Новость не предвещала ничего путного. Чья-то невидимая рука безжалостно ощипала эфемерные перья, и, теряя высоту, Иннокентий отчаянно пытался планировать.

«Тем хуже для него, — напрягся Пучков, ускоряя шаг. — Я и на таран пойти могу!»

Из приоткрытого кабинета слегка сквозило.

— Садись, — не поднимая головы, буркнул майор Лазарев, нареченный языкатыми подчиненными Лазарем, что никак не отразилось на всеобщем к нему уважении.

По пикантному душку и запотевшему взору проницательный Пучков угадал, что зарплата босса с утра успела полегчать на пол-литра. Где-то наверняка пряталась недопитая посудина, и он почти определил ее координаты, когда услышал:

— Тебе телеграмма.

— Какая такая еще телеграмма? — струхнул Пучков.

— По спецпочте. От генерала Медведя.

— Какой-такой медведь? — Матренины пирожки двинулись реверсом по пищеводу.

— Мне приходилось контактировать с Лебедем.

Новая фамилия внесла еще большую сумятицу.

— Какого рожна еще птицу приплетать? — захрипело из пересохшей глотки.

— Лебедь — полковник, правая рука Медведя.

— Полковник? — не сдавался Пучков, проклиная всех представителей фауны, нахватавшихся звезд.

— Пренеприятнейший человек. Росчерком пера отправляет гусей пасти до пенсии в глухую деревню. А вот и депеша.

— Начальнику… райотдела… — продекламировал Иннокентий Карпович, благоговейно развернув сложенную вчетверо бумажку, и воспрял.

— Вы ошиблись, шеф. Это вам…

Лазарь перешел на официальный тон.

— Рекомендую ознакомиться с документом полностью.

Основной текст затрагивал непосредственно личность участкового, в чьи владения входит улица Малиновая — и конкретно дом номер три, — а значит, безоговорочно Пучкова Иннокентия Карповича.

— Что можете доложить по существу проявленного интереса?

— Ничего! Не готов!

Ему действительно нечего было сказать. Интересующий генерала дом относится к когорте тех, кои принадлежат инородному сословию, связываться с которым Пучков избегал. Он и в мыслях к нему не приближался, не говоря за натуральное посещение.

«Плохо без него жилось — на тебе, проснулся, медвежья шкура. На дворе зима, а он из берлоги полез, шатун, людей баламутить. Хоть вой, а? Гори оно все синим пламенем!»

Переполненная чаша терпения не выдержала, пошатнулась и, разбрызгивая по душе зловонную жижу, разлетелась на мелкие осколки. Душевный консонанс, гармония, оптимистическая блажь — канули в вечность, исчезли, чтобы никогда не возвращаться.

— Капитан Пучков!

— Слушаю, товарищ майор!

— Заняться вплотную ориентировкой. К вечеру жду от вас обстоятельный рапорт по всем интересующим моментам. Выполнять марш!

— Есть выполнять!.. А…

— Марш я сказал!

Маячившие с утра квартира и своевременная получка обернулись заурядной химерой. Разочарованный, Пучков крутанулся на каблуках и под аккомпанемент булькающих звуков поплелся прочь…