Неувязочка вышла. Кристалл наивно верил в близкое родство неприкосновенности со статусом воровского положенца, за что жестоко и поплатился. Последние слова его бурного монолога не просто ошарашили Барона, а привели в ярость.

— Всё? Выговорился? — с приторной улыбочкой подытожил Гурский.

— Для экскурса достаточно.

— Тогда слушай сюда, мальчик. Мурчать в камере будешь. А пока за несмышленость — пиздюля!

Запоздалые потуги Сэмэна спасти положение не увенчались успехом. Не успела рука дернуться за оружием — град убойных ударов нанес бульдожьей челюсти ущерб в неслыханных доселе размерах. Сначала посыпались металлические коронки, за ними рухнул и их владелец.

Позже, когда рассеявшийся туман вернул возможность ориентации во времени и пространстве, а на небе уже мерцали яркие звезды, Кристалл впервые узнал, что мочиться кровью — отнюдь не приятное занятие как в эстетическом, так и физиологическом смысле. И это, пожалуй, единственный положительный опыт сегодняшней авантюры, не считая обнаруженного запаха Ляли.

Вот уже второй день друзья отлеживались на малине, превратившейся временно в лазарет и, зализывая раны, проклинали всех и вся. Сэмэн беспробудно глушил водку, как основное терапевтическое средство. Когда лечебный» диамантовский» эффект «Сотки» достигал высшей точки, он вполне сносно шепелявил:

— Фуки. Я их, фук, фамочу.

На красочные эпитеты обещанного действа сил не хватало. Ковыляя мимо спальни друга, Юра невольно любовался его несломленной натурой и, забывая о боли, начинал смеяться. Вскоре смех глох в приступе кашля.

В середине недели Кристалл вспомнил о людях. Точнее, наоборот. Робкий звонок в дверь раздался в тот самый удручающий момент, когда, стоя над фаянсовым горшком, очень хочешь, но, сгибаясь от резей, не можешь.

«Кого еще нелегкая принесла?.. Ай… яй!» …И будто не было никаких синяков, не было жгущего огнем обруча, сдавившего поясницу. Не было — и все тут.

Ловко преодолев смущение от разбитого лица положенца, Татьяна, повинуясь пригласительному жесту, уверенно проследовала в гостиную.

— Неотложку вызывали?

— Кто там? — донесся сверху умирающий голос Сэмэна.

— Доктор Прелесть, — лаконично отозвался Юрий, подведя безрадостные особенности текущего момента к мелькнувшему в них проблеску.

Верная принципам всеобъемлющей помощи, Таня уже к вечеру освоилась с хозяйством, заменила бедствующим сиделку, повариху, официантку и вместила в себе весь спектр необходимых положительных эмоций.

В пятницу у Сэмэна, по всей видимости, подало признаки жизни отбитое вместе с прочим, либидо. Утром он не спустился к завтраку, в обед заперся в ванной, а вечером, не сказав ни слова, исчез в английском духе.

Оставшись с девушкой вдвоем, Кристалл назло самому себе углубился в работу. Записи адвоката легли на стол, сбоку дымилась чашка крепкого кофе, дом поражал непривычной тишиной, но информация упорно не лезла в голову — у окна на диване, мило поджав под себя хрупкие ноги, гостья, обложившись отобранными из библиотеки томами, занимала досуг увлекательным чтением.

«Как ей удалось сохранить такую яркую непосредственность? — удивлялся Кристалл. — Определенно живет одними лишь душевными наклонностями, доверяя им безмерно. Наверное, она очень несчастна в нашем прагматичном мире…»

Мужское сердце почему-то распознав в гордой женщине скрываемые ею слабость и потребность в помощи, начинает расширяться, сигнализируя своему владельцу миллионами нервных окончаний.

«Смог бы я дать ей счастье?» Когда мысли заворачивали не в ту степь, Юрий, паникуя, отворачивал на прежний курс. «На выходные съедутся игроки. Завтра обещает быть людным и общество Татьяны очень кстати. Поможет, да и вечера с ней такие приятные… А что она там читает? Ну вот, опять! Работать!»

Не выдержав-таки мук самоистязаний, Кристалл смел бумаги в ящик и удалился в спальню, вернувшись вниз уже ближе к ночи. Девушка, рыдая над книгой шекспировских произведений, подняла на него влажные глаза.

— Не думала, что решусь вновь перечитать «Сонеты». Представляю испытанную автором страсть и схожу с ума от пережитого. Прошли века, а он все так же возвышается над всеми, даже над самой любовью, которой дарил столько строк. Кажется, он говорит с тобой, будто рассказывая единственному оставшемуся на земле человеку о том, ради чего были созданы люди. А ты, не понимая, просто веришь…

Юрий мог бы поклясться, что ощутил укол ревности.

— Не верю я в его патетику. Слишком уж многословен, а в общем, чересчур наигранно.

— Вот почему мне скучны мужчины-критики. Скажи, что ты пошутил. Ведь на самом деле так не думаешь, правда?

— Ну… как для романтика Шекспир, безусловно, выдающийся.

Судя по вытянувшемуся лицу, он разворошил осиное гнездо.

— Как вы не понимаете? Его нельзя не любить. Пронизывающий каждую строфу реализм задевает струны лиры и божественные звуки волнуют, увлекают, возносят.

Видя, что его присутствие во враждебном лагере приносит гостье боль, Кристалл занял нейтральную позицию и двинул под артиллерийский удар классика.

— Лев Толстой опровергал шекспировский реализм.

Прицельный выстрел не замедлил вырыть у ног графа предупредительную воронку:

— Смешно. Преданный церковной анафеме опровергает реализм, ха! Как можно опровергнуть неопровержимое? Он мог не соглашаться, но родство высказанных чувств ощущал, и по-другому быть не могло. Представь себе ветер неизбежных перемен того времени, нововведения графа, его заботу о крепостных, о крестьянских детях, рассмотри с высоты птичьего полета творчество Льва Николаевича, и ты поймешь — все критиканство Толстого — ложная фабула или откровенно циничная поза. Как же иначе воспринимать тот абсурд, что он отрекся от своих произведений, заразился сумасбродными идеями общественно-политического толка и увлекся созданием сомнительного нравственного учения ни о чем. Его ученики спились, а он сам, покинув семью, умер, опустошенный, в Астапово — забытой богом железнодорожной станции.

Кристалл уселся рядом. Ему нравилось отсутствие кокетства по отношению к авторитетам, но только не на правах судей.

— У каждого из нас своя дорога, состоящая из беспрерывных фактов, и нельзя судить о чем- либо по одному звену, не видя всей цепочки.

— Да, согласна, но зачем же кидаться на гения, если тонкая авторская мысль остается вне твоего понимания. Что может быть реальней наших чувств? Все преходяще, а любовь, преданность, доброта по-прежнему живут в нас, как тысячелетия назад. Что же еще воспевать как не их? Экономическую теорию монетаристов?!

Безобидный обмен мнениями грозил разметать условную грань, отличающую обсуждение от бурного диспута. Если очаровательное создание, не жеманничая, обнажает свой ум и плетет вокруг паутину не из игривых взглядов, а используя логические смысловые ловушки — то спор перерастает в извечный конфликт двух непримиримых начал, двух противоположных энергий. Тут уж не до гарцующих кавалерий, в ход идут межконтинентальные ракеты.

— Ладно, Танюша, ладно. Согласен. Сэр Вильям хорошо писал, как для существа с неопределенной сексуальной ориентацией. Воспетые им чувства, очевидно, исходили из любви к молоденьким мальчикам. Тебя это не задевает? За подобную реальность по нашим понятиям…

Неотложка захлопнула книгу и нанесла ответный удар:

— Пора спать. Завтра выписывают Башмака.

— Ты любила его?

Кулачки Неотложки непроизвольно сжались. Она, скрывая слезы, поднялась и, неуверенно шагнув к двери, замерла. Угловатые лопатки вздрогнули. Закапали хрустальные слезинки. Кап… кап… кап…

…Юрий долго ворочался под одеялом и не мог уснуть.

«Зачем брякнул про шекспировскую гомосексуальность? Дурак. И Башмак — сволочь еще та…»

Он чувствовал себя подлецом, неосторожно проколовшим воздушный шарик впечатлительного ребенка.

«М-да… В извечной войне мужского и женского победителя не будет. Никогда».

В душе, поднимая клубы удушливой пыли, буйствовала ядерная зима…