— Радость моя, ау!

Фантазии Барона не хватало даже на смену избитой фразы, приевшейся до отвращения. Тигси непринужденно сглаживала рутину примитивной обыденности волшебными перевоплощениями и упивалась властью ими достигаемой. Подарки подстегивали вдохновение, но ведь у всякого воображения подразумеваются рамки.

Строго нахмурившись, она вышла навстречу. Два белоснежных бантика на ее голове грозно покачивались.

— Ты — старый и жестокий крокодайл, питающийся слезами маленьких аппетитных девочек.

— Что ты, что ты?! Я — добрый несчастный бегемотик, купивший своей лапапулечке скромненький презентик. Вот, — просиял Станислав Федорович, протягивая в ладони маленькую коробочку. Кожаный ларчик распахнулся, обнажив изумительное колечко с аквамарином.

Тигси задержала от восторга дыхание и затрепетала ресничками. Не о себе подумала. О подарке милой Стейси. Быстро оправившись, обольстительница изобразила беспечное любопытство и взяла ни к чему не обязывающую безделицу. Когда зеленовато-голубое чудо в золотой оправе украсило мизинчик, мысли о любимой разметали все прочее.

Умело скрывая поволоку печали, Тигси надменно приспустила ресницы и пошла в наступление:

— Сначала ты запираешь меня одну в каменной берлоге, а затем, подсовывая этот пустяк, хочешь, чтобы я оставалась паинькой? А не боится ли хитрый бегемотик, что ему прямо здесь выцарапают глаза?

— Этот пустячок стоит вовсе не пустяково, — обиженно воспротивился Станислав Федорович.

— Что? Мне… Орангутанг! — резюмировала Тигси и решительно направилась в спальню.

Захлопнув дверь, прислонилась к ней спиной.

«Тоска смертная! Сейчас прибежит и начнет плакаться».

— Ну, Тигси… — жалобно заскулило вскоре за перегородкой. — Бегемотик устал на работе, ляпнул, не подумав. Давай помиримся.

— Ты умолчал в ответ на мое недовольство, — она опасно балансировала на канате — талантливая гимнастка, которой рукоплескал весь мир, в жизни не менее удачливая акробатка, ловко порхала из крайности в крайность, тонко подмечая опасные перегибы, и стоило кончиком ног почувствовать предел — не рисковала, снисходя до разумной высоты. Специфика нынешней эквилибристики страховку не предусматривала.

— Недовольство? О чем ты, радость моя? Если об одиночестве, то по твоей же просьбе я запретил этим бездарям засовывать носы в дом. Пусть охраняют снаружи.

— Кого? — из приоткрывшейся щели на Станислава Федоровича укоризненно уставился не моргающий глаз.

— Как ты могла подумать? — возмутился Барон, всплеснув руками. — Поверь, тут есть, что оберегать.

Тигси искренне верила, но уже третью неделю все старания отыскать сокровищницу богатея безнадежно рассыпались в прах.

— Кроме того, — оправдывался барон, — я и сам не хочу, чтобы на твою голенькую попку, с какой ты любишь разгуливать по дому, облизывались типы вроде Никольского.

— Мои телесные откровения принадлежат только тебе, любимый, — согласилась Тигси. — И пусть кто попробует клацнуть на них зубами — расщеплю на атомы!

Она игриво прогнулась, подняла ручки и нацелила отточенные коготки в невидимого противника, талантливо изображая эмблему «Пежо».

— Р-р-р-р…, — и, поникнув, всхлипнула: — Мне так скучно. Некого даже поэксплуатировать… Тигси затронула щекотливую тему. Изгнав за пределы дома неуместных свидетелей, она на четвереньках исследовала Бароновский особняк дюйм за дюймом, раздеваясь до гола, чтобы случайно увидевший, чем занимается пассия хозяина проглотил язык и не заикнулся, боясь ревнивого гнева босса. Никольский, строго предупрежденный Бароном, заходил крайне редко, не желая компрометировать себя в свете ее нудистских штучек.

Когда-то он возглавлял службу безопасности обширного бизнеса Гурского, но подрез Башмаком и смерть Буки, заставили сменить эмблему дворцовой стражи на лагерную бирку. По освобождению Барон в память о прошлых заслугах предоставил ему свободный выбор. Егор предпочел амплуа советника и доверенного лица, получив безграничную власть над всеми людьми босса. Он жил по одному ему известному распорядку, неизменно сопровождал Гурского в поездках, иногда рядовым солдатом оберегал усадьбу, но никогда не удалялся от босса на расстояние, лишенное непрерывной связи. Именно неусыпный надзор Никольского удерживал охрану вне досягаемости Тигсиных чар, что поначалу радовало, а теперь печалило девушку. Провоцируя безрассудной наготой, она добилась абсолютного уединения, сейчас же, когда первоначальный план лопнул по всем швам, хитрюга задействовала резервный вариант, упирающийся в помощь со стороны. Требовалось удачным маневром вернуть все на исходную позицию и чем быстрее, тем лучше.

— Немедленно пообещай, что завтра я не останусь одна. Обещай или поди вон!

— Нет ничего проще! Завтра у твоих ног ляжет хоть все население Парижа, сладкая моя, — задыхаясь от возбуждения, прохрипел Гурский.

Изящный наманикюренный пальчик нарочито зацепил низ джемпера, маечку и многообещающе пополз вверх. Увидев впадинку пупа, заохавший Станислав Федорович приник к ней губами. Синяя ткань, потрескивая, взбиралась все выше и выше. Легонько оттолкнув страждущего в кресло, Тигси, рывком сняла через голову опостылевшие одежды, выпустив из засады сокрытые доселе резервы. Кончик языка, подразнивая, мелькнул между белыми жемчужинами. Руки простерлись к небу, и Тигси закружилась в умопомрачительном танце живота, разгуливая бедрами в радиусе, убийственном для Таисии Афинской. Подскочивший Барон, изнемогая от нетерпения, неуклюже увивался рядом. Паркет иронично поскрипывал, без энтузиазма аккомпанируя танцующим.

Незатейливый сюжет, передаваемый языком жестов и движений, имел бы успех на арене любого шапито. Она — грациозная, стройная, как и подобает цирковой приме, порхает на манеже животиком, отсылая опостылевший челнок в коварные воды Саргассова моря. Партнер ретиво, задействовав все обнаруженные и скрытые способности к пантомиме, изображает тот самый челнок, обреченный погибнуть между пленительных катетов Бермудского треугольника, а буквально походит на танцующего краковяк клоуна.

В драматический момент, когда распоясавшийся челн пытался утащить за собой в пучину шелковых простыней свою легкомысленную рыбачку, на пороге застыл Никольский. Трижды упрекнув себя за опрометчивость, он переминался с ноги на ногу и, набравшись-таки смелости, выдал:

— Шеф…

Непозволительная бестактность могла смутить кого угодно, но не Тигси.

— Фи!

От сильного толчка Станислав Федорович очутился на полу. Спрыгнув с постели, она нагло козыряя обнаженной грудью, прошла мимо Никольского и, передернув плечиками, наградила его коротким:

— Болван!

Бедный Гурский отчаянно пытался встать, но палуба убегала из-под ног. Изображавшаяся танцем стихия, как и положено настоящему искусству, граничила с реальностью. Щеки помощника обжег обещающий неприятности взгляд. Опустившись с небес, астральное тело вернуло Барону прежний деспотизм.

— Ты что ж это, паскуда, делаешь? Стучать разучился?

— О чем Вы, Станислав Федорович?

— Все о том же! В зоне, видать, стучал лучше дятла, если условно-досрочное выцыганил, а тут что, расслабился?

— Зря Вы так. Я устал тарабанить в дверь, да разве достучишься, когда такая чертовка сиськами трясет?

— Молчать! Я не распространяюсь чьи сиськи перед твоим носом крутятся, извращенец! Живешь со своей сестрицей — вот и живи себе, чего мне кровь пьешь?

Никольский понурился.

— Вас там дожидаются.

— Чего? Кто это такой, что я должен наплевать из-за него на личную жизнь?

— Положенец.

— Кто-кто?!

— Человек от Воров. Не мешало бы поговорить. Пришел не глазки строить — со стволом и какой-то уголовной харей. Боеготовность номер один. Все на позициях. Проучим?

— Надеюсь, он стоит того, что ты натворил.

Покинув спальню, Барон повернул в кабинет. Он редко принимал гостей дома, но видно сегодня всему было суждено покатиться вверх тормашками.

От вошедших сразу стало душно и непривычно тесно. Четверка охранников во главе с Никольским держала в кольце невзрачную парочку. Первый, хамской породы тип с золотыми коронками, чувствовал себя как у бабушки на именинах. Его пренебрежительная бравада в манерах и волчий оскал не беспокоили Барона, видавшего рожи и пострашнее. Внутренняя реакция на второго подло запаздывала с подсказкой. Воры, положенцы — все, казалось бы, нелепой сказкой, если бы не два настораживающих обстоятельства: в конце каждой сказки добры молодцы получают урок и не всегда приятный, а, во-вторых, дерзкие глаза назвавшегося положенцем обещали кроме урока еще и работу над ошибками, если таковые обнаружатся.

— Чем могу? — решился Станислав Федорович.

Кристалл, выдерживая паузу, изучал обстановку. С собеседником разделял массивный дубовый стол, на котором гордо возвышалась над крошечными нэцкэ статуэтка из слоновой кости — вылитая карфагенская царица Дидона. Горестная жрица страсти с кинжалом в руках стояла на мраморном постаменте возле толстого ежедневника с воткнутым в пенал «Паркером» и наводила на удручающие мысли. За спиной хозяина пестрела полноценная библиотека. Края переплетов тесно жались друг к другу. Слева, под открытой дверцей вмонтированного сейфа, располагался диван. Брюхо бронированного тайника пустовало. Справа между картин тикали старинные настенные часы с бронзовыми противовесами. Тяжелая рама снабженного металлическими ставнями окна завешана парчовой шторой. Все выглядело слишком окультурено — и это дарило странное ощущение. Комната была наполнена чересчур идеализированными вещами: нетронутой пепельницей, царицей, покинутой Энеем, о судьбе которой Барон вряд ли догадывался, редкие инкунабулы и прочие раритеты, представлялись составляющими одной сложной многослойной декорации.

Сзади кашлянул Сэмэн, оберегающий тыл. Последнее, на что обратил внимание Юрий, — запах. Изысканный запах необыкновенной женщины, насквозь пронизывающий затхлую атмосферу.

«Здесь обитает сокровище, отдаленно напоминающее Лялю». Отогнав небольшое смятение, Юрий вернулся к насущному.

— Барон, разговор пойдет о Башмаке.

— Так-так-так, — оживился Гурский. — Есть проблемы?