Прекрасная русалка, отдохнув в голубой акватории искусственного водоема, стремительно нырнула, разрезала спокойную воду, и парой сильных гребков достигла бортика. Вскарабкавшись по хромированным перекладинам бассейновой лестницы, наяда огляделась — вокруг никого. Чуть поразмыслив, она подняла огромное полотенце и обкрутила точеную фигуру импровизированным сари. Подойдя к зеркалу, красавица придирчиво всмотрелась. Иссиня-черные волосы, хмурой тучей прикрывая нежную луну лица, вытянулись сосульками. Тушь с ресниц потекла. Помада бесследно смылась. Вследствие бесспорной плачевности макияжа требовалась срочная реставрация.

Довершая критический осмотр, ее взгляд замер у нижнего края полотенца — там, где купание не могло принести сомнительных сюрпризов. Махровая ткань обнажала плоский животик и плавно закруглялась вниз, прилипая к бедрам. Приятно щекоча, сочились темные кисточки. Мелкие капельки, подрагивая на стройных загорелых ножках, несли коже ощущение необыкновенной свежести и привлекательности.

Девушка повернулась спиной, кокетливо отставила ногу в сторону и хлопнула себя по крепкой ягодице. Упругая плоть и не посмела колыхнуться.

— Bon![145] — и, шлепая маленькими хрупкими ступнями, она отправилась в свои покои. Новый кавалер сходил с ума, когда она представала перед ним в легком мини, наброшенном на голое тело, и Тигси знала почему. В притворном раболепии он падал на колени и, целуя руки, косился в зеркальный паркет, отражающий расплывчатую картину грешной фривольности. Так и не сумев преодолеть зародившийся при памятной встрече комплекс, Барон, лицезрея сокровенные прелести подружки, от одного этого терял рассудок и, покусывая губы в кровь, был готов удовлетворить любой каприз свалившейся на голову дикой орхидеи. То, что не удавалось взять, подыгрывая патологической страсти к подглядыванию, Тигси брала мерами полностью противоположными. Она наглухо запахивалась в строгий деловой костюм, обиженно смыкала губки сердечком и пряталась в своей спальне. Нелепые объяснения неисполненной причуды принимались в позе растленной невинности: согнув коленку левой, она сводила ножки в умилительный икс; одна рука упиралась в бедро, не обещая уступок, а указательный пальчик незадействованной, взлетев, замирал у подбородка, помогая саркастически осмысливать нелепость происходящего. Целомудренный взгляд игуменьи, сопровождавший извинения, рвал Барону последние нервы и принуждал соглашаться на любой ультиматум, после чего пыл страсти воскресал с такой силой, что Тигси, избавляясь от жары, сбрасывала с себя все, вплоть до кружевной формальности. «Пиявка», как втайне называл ее в минуты бессильной ярости горе-любовник, уже к концу первой недели отыскала уязвимые точки его самолюбивой натуры и, поочередно меняя их, высасывала драгоценную амброзию. Подарки сыпались градом. Деньги вперемежку с лепестками роз заслуженно устилали каждый метр пропаханной на спине целины.

«Теперь главное ювелирно сделать coup de grace[146] и вовремя слинять» — все чаще повторяла она.

Очаровав теневого городского кардинала, Тигси тонко подвела его к заключительной фазе роковой любви, но пока, считая, что полученный успех требует закрепления, отдыхала, наслаждаясь отсутствием хозяина. Роскошные апартаменты целиком предлагались в ее распоряжение.

Проход анфилады просторных комнат, размерами напоминающих футбольное поле, иллюстрировался удивительными превращениями в облике искусительницы. Покидая первую, Тигси чеканила шаг на высоких каблуках, обмахиваясь персидским опахалом. Из второй, волоча по полу подол длинного сарафана, робко вышла хорошенькая крестьянка. В четвертую, дымя сигаретой и покручивая зонтиком, степенно вторглась высокородная дама.

В пятой горестно раздалось:

— Надоело! — и на кровать шестой упало совершенно нагое создание. — Все надоело! — повторила Тигси и уставилась в зеркальный потолок.

Грациозно изогнувшись, она натянула невесомые трусики, подобрала повыше резиновые тесемочки и облачила ножки в черные кожаные ботфорты. Простирая руки к своему отражению, Тигси с ужасом обнаружила на них гусиные пупырышки.

«Какое-то чудило забыло включить утром отопление и теперь я замерзну, как последняя дура».

Но вскоре гнев пришлось сменить на милость.

«Ой! Сама же и забыла».

Непродолжительное упоение одиночеством обернулось безотлагательным желанием. Любуясь собой, Тигси коснулась груди. Глубоко дыша сквозь приоткрытый рот, ласково, так, чтобы прочувствовать безупречную шелковистость кожи, провела кистью по склонам. От легких круговых движений приливало к вискам и уволакивало на дно волнительной пучины. Вторая рука, скользнув вниз, нырнула в радужную тесноту.

— C’еst bien tres dien[147], — прошептали пересохшие губы, отдаваясь во власть языка. Дыхание учащалось, а пальцы пестовали и терзали, пестовали и терзали. Тигси не останавливалась. Почувствовав присутствие влаги, пальцы ушли вглубь. Прикосновения вызывали уже непрекращающиеся стоны. Блаженство охватило ее непреодолимой для воли силой, воспротивиться которой стало невозможно, как и оттянуть хоть на миг бурный апогей. Казалось, все тепло тела собралось там, внизу живота, провоцируя скорый взрыв. И едва вторая рука достигла истекающего лона, он грянул, окатив каждую клеточку волной выброшенной энергии. Ноги Тигси судорожно выпрямились. Усердно отрабатывая удовольствие, она не отпускала сказочный приток, пока стихия не вынесла ослабевшее тело на берег… Придя в себя, Тигси нехотя поднялась. С наигранной укоризной рассматривая в отражении свои счастливые глаза, девушка показала язык.

— Вот тебе, вот тебе, — и звонко рассмеялась. — Uve grande dame.[148]

— Ну и что! Не виновата же я, что с мужчинами приходится притворяться?!

Заглянуть проказнице в душу, вовсе не означало разобрать на фоне груды разбитых ею сердец что-то отчетливое. Всех поклонников Тигси считала грубыми животными и неотесанными мужланами. Ни один из них не удосужился на большее, чем истекая слюной, постараться быстрее засунуть свою корявую гордость ей между ног. Ни один. Так бы и прозябала, не познав радости са- моизбавления, если бы не вырос на ее жизненном пути несравненный и неповторимый райский цветок. Он подобно эдельвейсу, чудом пробившемуся сквозь скальную породу на безжизненном горном уступе, указал Тигси выход из пропасти, возвысил ее над прежним мерзким болотом и доказал существование ее, Тигсиного счастья, — в таинстве осязания. Живая росинка, сочетавшая в спасительной влаге свежую прохладу летнего утра и несравненный запах нектара редчайшего цветка, бутон которого она украшает розовой жемчужиной, лучший отрезок ее жизни и единственная страсть — обожаемая Стейси. Это она научила любви — настоящей, возвышенной, страстной и ничем не заменимой. Когда им приходилось расставаться, Тигси тосковала, терпеливо снося тяготы-печали и, притворяясь невозмутимой, страдала от разлуки немилосердно. Ради неё, любимой, соглашалась ублажать волосатое племя обезьяноподобных самцов, а утром, соскоблив с тела похотливую грязь, забивала тошнотворный запах чужих рук душистой эссенцией мирта. Когда же исполнится их мечта? — уединившись на крохотном тропическом островке, под звуки бушующего океана беспрестанно предаваться любви на ковре из цветков магнолий и листьев папоротника…

Окружив себя премудрыми женскими безделушками, Тигси подвела брови, приласкала непослушные локоны и подкрасила ресницы. Помаду решила не использовать, сохранив первозданный цвет нежно-алых губ. Восстановив подмоченное великолепие, она задумалась. Скоро примчится Барон. От настроения, с каким сердцеедка его встретит, зависел остаток вечера и дивиденды за ночь.

«Хм-м… Может выйти в трусиках и ботфортах и без лишних слов оседлать его на долгий перегон за внушительный приз? Можно, но старо. Не отработан вариант перспективного этюда „Дрессировщица и лев“. Обладателям неограниченной власти, отягощенным постоянным бременем ответственности, нравится, да и полезно расслабиться. У них, хозяев бизнес-прерий, глубоко в подсознании дремлет ситуация, пусть и игровая, в которой приятно подчиниться чужой воле, исполнить чью-то прихоть без всяких на то последствий».

Тигси берегла деликатный приемчик для особого случая, ибо, будучи опытной укротительницей, она знала, что сумеет выжать из жалкого царя зверей, ползающего вокруг нее на пузе, все соки и, разумеется, деньги. Причиндалы для «приручения» Тигси предусмотрительно хранила в недрах гардероба.

«Пожалуй, сегодня я воплощусь в образ девочки-припевочки».

Облегающая маечка с деликатным вырезом, тонкий воздушный джемперок, черные колготки «стреч» с лайкрой и озорная мини-юбчонка, расклешенная книзу, преобразили Тигси в наивное создание — нечто среднее между старшеклассницей и выпускницей педагогического училища. Грудь исчезла, непорочный открытый лобик придавал сосредоточенный вид только-только познающей жизнь, а честные серые глазки с учтивым выражением вопрошали: «Скажите, пожалуйста, как проехать до ближайшей станции метро?» Смешные башмачки на платформе завершили подготовку композиции перед выходом на суд зрителей.

«Ничего не забыла?» Осмотрев себя со всех сторон, она успокоилась. Часы пробили шесть вечера. Обычно Барон не задерживается.

За окном бесшумно разворачивался представительский лимузин. Докурив сигарету, Тигси бросила окурок в пепельницу и выдохнула:

— Пора!