Шипованные колеса, вгрызаясь в обледеневшую дорогу, уверенно несли экипаж «Мицубиси Паджеро» вперед. Сэмэн, вращая руль с нарочитой пренебрежительностью морского волка, проходящего сложный фарватер, держал приличную скорость и не пугался даже крутых юзов, лихо выводя джип из рискованного заноса. Когда автомобиль оставил сзади очередное облако снежной пыли и, фыркнув, вылетел на проспект огнедышащим болидом, Кристалл цокнул языком и не сдержался:

— Где так наблатыкался, брат?

Польщенный Сэмэн и вовсе утопил педаль газа до полика.

— На северах баранку крутил.

— Ты? Шоферил? Шутишь? — изумился Юрий, экономя эмоции и, убеждаясь в безошибочности недавнего выбора, подбодрил себя:

«Раз сумел водилой, смогёт и прорабом».

Друг еще не был посвящен в гениальную задумку — Кристалл, предвидя море возмущений, оттягивал безрадостную для того весть до подходящего случая.

— … бывало нос высунешь из-под парки или медвежьей шкуры, а он сразу сосульками звенит — дубак собачий, зуб на зуб не попадает. Косяк[140] с тумбаря — хвать! — и назад, греться. Пыхнешь, — и на дело, — распинался Сэмэн, щурясь от воспоминаний. — Сухая блажь горбачевская, зато чуйки[141] — видимо-невидимо. Мы тогда охотничками промышляли. Они затемно из тайги возвращались, за собой на полозьях тюки перли, струей кабарги таренные.

— Что за дрянь?

— То, братан, не дрянь — национальное богатство. За промысел сей, в те времена, до расстрела… особо отличившихся. Наколку нам дали, мол, за нее валютой башляют и золото в государственный карман течет. Но мы решили: Бог не выдаст — свинья не съест, хули нам, — от реки золотоносной свой ручеек отвести. Так вот, пыхнули и на тропу войны. Охотники — народ боевой, у каждого карабин с оптикой, динамитик в рюкзачке, но имелась у них слабинка. Мужик-то жадноватый. По лесотундре пешими шастают, а после собираются в поселке, вертолет по рации вызовут и до утра местную самогонку глушат. Тут-то мы с Евгением их и клепали. Замков нет, двери настежь — бери не хочу. Из области «УАЗ» приволок…

«Хозяйственный», — подумал Кристалл и явственно представил Сэмэна в строительной каске.

— …загружали и деру. Те к утру опомнятся, в «стрекозу» набьются — и в погоню.

— Ловили? — Юрия заинтриговал обострившийся сюжет.

— Не без этого. Раз у машины раздаточная коробка сдохла, выкинуло нас в кювет, а назад никак. До ближайшего укрытия километров пятнадцать. Мы груз бросили, двустволки на плечи и давай уносить ноги. Да куда там… С небес на головы нечистая опустилась. Били от души. Все забрали: и «УАЗ», и добычу. Хорошо хоть тулупы оставили, иначе — труба. Еле выжили, на третьи сутки к людям доползли.

— Повезло, — сдержанно посочувствовал Кристалл. — Отомстили?

Сэмэн промолчал. Выведя джип из опасного виража, он посерьезнел.

— Тем мы от мужика и разнимся, Кристалл. В твою хату залез крадун, а ты домой не вовремя воротился, что же теперь — мозги ему по стене размазать? Не-а. Понятия не дозволяют. Уважающий себя бродяга крадуна-то отпустит. Евгений как-то залетного хлопца в доме застукал. Тот, когда разрамсился, что к урке в хату забрался, чуть штаны не обмочил. Да зря. Абы Евгений добро дал — я бы клопенка за посягательство на воровское прямо во дворе и раздавил бы. Не тут-то было. Гляжу, он парня усаживает, водки наливает, жратву на стол мечет, а когда отпускал — еще и денег дал. Поди тут сообрази, что к чему. А позже разговор неприятный вышел. «Сэмэн, — было сказано мне, — ты — бездушный человек». Братан, представляешь, я-то и бездушный, каково?!

Вопреки надеждам, Юрий не разделил моральной травмы друга.

— Дальше, — потребовал он.

— Что дальше? Выписали[142] мне по первое число. Пацан, дескать, незапятнанной репутации крадун, по жизни чистый. Из таких урки вырастают, а я хотел, получается, его поломать — считай, на воровское замахнулся, — скороговоркой пробубнил Сэмэн. — Чуть до спроса не дошло… Из того разговора я многое уяснил.

— Работяге, поймавшему нашего брата, значит можно руки-ноги ломать?

— А ты к нему не лезь — это, во-первых. Он днем у станка вкалывает так, что ночью силенок на жену не хватает — ему лихоимец, на его кровное позарившийся, хуже субботника в дождливый день. Посему пару раундов бокса обеспечены и не всегда джентльменского. Обокраденному хозяину все едино — что топор, что дедов маузер, лишь бы свое вернуть. Бывало отделывались чисто, по-технике. Но и наоборот приключалось — ты на выход, а тебе из-за дверей лопатой по челу… Правильней мужика не трогать, он свое добро, горбом нажитое, как ты честь, двадцать четыре часа в сутки отстаивать готов. Во-вторых, охотнички те никакие не работяги — браконьеры сучьей масти. Чтоб ту селезенку, мать ее струю, вырезать — олененка валить надо. Не люди — звери. Бандитская жилка. И живут по-махновски.

— Судя по раскладу, чудом живы остались? — не отставал Юрий.

Сэмэн хищно осклабился.

— Скажешь тоже. Краля у меня была там, Урсой звать, из народа манси. Любила безумно, все переживала, что по глуши шляюсь неделями. Вот и сварганила у ворожки амулет хитрый — точно не помню, вроде бы как с хозяином тайги роднит, а кто носит его — медвежьим человеком зовется. Тронуть такого «оборотня» — смелость надо иметь, ибо верят в тех краях, что за брата, своего названного, медведь мстить будет, не успокоится. В общем, увидели охотнички на моей груди эту хреновину и остолбенели, в кучку сбились, кумекают, что им теперь делать. Смекнул я от чего разброд пошел и давай реветь — с понтом косолапых зову на беспредел глянуть. А видок у меня как по заказу не от мира сего был — одичалый. Бородища до груди, по плечам космы прыгают… Кое-как поднялся, пру на них, волоча перебитую прикладом ногу, и реву так, что у самого мурашки по спине бегут. Уэ-э-э… Уэ-э-э… — неожиданно замычал он, закинув вверх голову.

Вздрогнув, Кристалл поежился. И впрямь жутко. Где-то на руках дыбом встали волосы. Во рту пересохло.

— Талант!

— Ну так… — Сэмэн самодовольно крякнул. — Это еще вдохновение не то, какое там снизошло… Короче говоря, те в вертолет и — от винта. Вот с рож таких мы потом и спрашиваем, когда в дом наш мотыльками залетают. Очи перед братвой вылупят, что окуни, тык… мык, — слово сказать боятся, зашуганные. Шнырить[143] — их удел и счастье. А струю ту мы перекупщикам сдавали и на бабки грева[144] в зоны возили… Сказочное времечко было, хоть и беспокойное. Ладно. Ты лучше скажи, что затеял?

Вопрос слегка запоздал. Перевалив через бордюр, машина вползла в больничные ворота.

— Позже. Сначала выслушаем Башмака.

Рядом, мелькая голубыми вспышками, промчалась «скорая» на чей-то тревожный вызов. Усталость последних дней охватила Кристалла нелепым равнодушием.

«Кому-то явно стало нехорошо». Настроившись на самое худшее, он не испытывал ни сожаления, ни сочувствия. «На войне, как на войне». Перелистнув прочитанный лист своей жизненной книги, Юрий наткнулся на страницу, в первых же строчках которой читалось о безразличии — страшном, губительном, необъяснимом…