Аккуратно водрузив пальто на вешалку, Илья Глебович стряхнул налет снежной пыли с воротника.

— Ух, зима-то какая! Во всем блеске своей белой гвардии!

— Навалило, — монотонно констатировал Сэмэн.

— И мороз-воевода, принимая сегодня парад, особенно зол.

— Не Африка… — прояснил уголовник.

Подхватывая принесенный старенький портфель, адвокат обиженно буркнул:

— Надеюсь, я тут желанный гость, — и, не отыскав на лице Сэмэна ни подтверждения, ни отрицания, обречено вздохнул. — Куда?

Тот молча поднял указательный палец вверх. Неуклюже переставляя подошвы громадных домашних тапочек, Илья Глебович ринулся в указанном направлении, оставив неприятного собеседника далеко за спиной. Однако на лестнице отрыв резко сократился. Пробегая взглядом по настенным картинам, адвокат внезапно обомлел и едва удержался на подкосившихся ногах.

— Господи всемогущий, — забыв обо всем на свете, он благоговейно уставился на пожелтевшее, в паутине трещинок полотно, — пути твои неисповедимы! Неужто сам…

— Вы не ошиблись, 1543 год, — раздалось сверху, где, облокотившись на перила, ожидал незамеченный хозяин.

В руках Кристалла покоился фолиант, поделенный закладкой на середине.

— Необычный сюжет, изображенный автором, натолкнул меня на мысль изучить все его творчество.

Он направился вниз и, поравнявшись с гостем, раскрыл книгу в заложенном месте.

— Позвольте, — растерявшись, Илья Глебович приобрел напористость обманутого мещанина, — откуда она у вас? Насколько я разбираюсь в живописи, передо мной оригинал, выкраденный из эпохи Возрождения! Мыслимо ли?!

Юрий понимающе улыбнулся.

— Увидеть сие в частной коллекции, вы хотели сказать? Мне просто повезло, как повезло варварам Аттилы, ворвавшимся в храмы Римской империи, — сыронизировал он. — Но мы отвлеклись. Послушайте, — и, развернувшись к свету, зачитал. — «В 1538 году мастер впервые использовал на холсте масляные краски особого свойства, замешанные, как утверждали злые языки, на человеческой крови. Вы верите? — Кристалл резко поднял голову.

— Ну… не знаю, все-таки существует какая-то презумпция невиновности. Мало ли чего можно из зависти или злости ляпнуть?

— Жаль, что вас не слышит святая инквизиция, ваши доводы произвели бы фурор… — Юрий сочувственно оглядел гостя. — А вот мне улыбнулась возможность установить-таки истину. Я уже договорился о проведении экспертизы.

— Извините за бестактный вопрос, но, если не секрет, сколько же стоит возможность найти и открыть миру истину?

Лицо Кристалла приобрело серьезность.

— Во всем, что касается правды, уместно говорить исключительно о важности оной, а не средствах, потраченных на ее поиск, — и, уходя от щепетильной темы, хозяин предложил. — Пройдемте.

В комнате, служившей Кристаллу одновременно спальней и кабинетом, он усадил гостя на диван и сел в кресло напротив.

— Вы подготовили заказ?

— Да, но… — адвокат запнулся. — Молодой человек, вам не кажется, что в разыгрываемой партии отсутствуют необходимые фигуры?

— Почему же? В моем арсенале есть главное — черный король, обреченный на вечную жизнь.

— Вы играете в шахматы?

— Я играю в жизнь и меня насмешит любая аналогия, которая, по вашему мнению созвучна начатой партии. Черный король может в одиночестве сопротивляться превосходящим его силам.

— Или попасть под ноги боевых слонов, быть абордирован ладьями, зажат ферзем, да, наконец, смертельно окружен пешками! — в запале воскликнул адвокат.

Его удостоили снисходительным взглядом. Взирая на возмущенного Илью Глебовича, не понимающего очевиднейших вещей, Юрий наслаждался вымирающим образом Хомо Совьетикуса, убежденного в нерушимости впитанных с детства правил.

«Старая формация примитивного материализма. Почитая Суворова как тип, исторически подходящий их идеологии, они напрочь игнорируют его как личность, учителя, просто незаурядного человека. Сформированные из грязной пыли, поднимаемой копытами марксистско- ленинской двойки, они, помнящие о неоправданных бесчисленных жертвах, испытывают, тем не менее, искреннюю гордость за Пиррову победу во Второй мировой. Бесталанные генералы, приличия ради вывешивавшие портрет гения взятия Измаила, пускали своих солдат в кровавую мясорубку дешевым пушечным мясом и разжирались на чудовищном фарше до полноты, необходимой для маршальских мундиров. Настоящие же победы достигаются не числом похоронок — их слава измеряется количеством невостребованных солдатских могил. Объявляя свою войну, я самолично отвечаю за каждую смерть близкого мне, потому собственной грудью прикрою людей, стараясь вывести их из резерва в самом крайнем случае».

— Скажите, Юрий, — не успокаивался адвокат, — вы так верите в свою неуязвимость, что подобно Давиду не боитесь выступить против Голиафа?

— Я верю в силу собственных убеждений, сходных с принципами тех, кто за моей спиной, а потому придающих мне уверенность, много раз приумноженную… а ведь мы с тобой похожи, Богач. Каждый со своими верой, этикой и моралью, а главное — философией. Но и здесь ты сер, как мышь, ибо твои истины — удобоваримы, с приятным для лицезрения цветом и не раздражают слух общества таких же моралистов. Про вас сказал один весьма уважаемый прямолинейный циник: «Чем же они могут гордиться, если так давно занимаясь философией, еще никого не огорчили?» Вся ваша свобода строго отрецензирована, атрофирована и плавает в фальшивой бочке, точной копии всем известной, в маринаде под названием «свобода вероисповедания и убеждений».

— Статьи 34 и 35 Конституции, — подчеркнул собеседник профессиональную компетентность.

— Да, 34 и 35, а еще раздел 1 статьи 91 и 101 Женевской конвенции о защите прав и основных свобод. Так вот, обитая в дезинфицирующем растворе прописанных государством аксиом, не берите на себя бремя вольных мыслителей. Уж на что были идеалистами отцы французской революции, тем не менее, признав очевиднейшее, Конвент провозгласил реалию: «Свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого». Будь вы по-настоящему свободны, то в литровой банке государственного устройства уже давно передрались бы как пауки и самый удачливый из вас облегченно вздохнул, когда в пределах видимости не оказалось бы ему подобного. Французы решили проблему, отказавшись от свободы каждого, поставив во главу угла внутреннюю свободу государства, щедро отщипывающего от нее равные доли всем желающим. Их это устраивало, и с какой гордостью француз произносил: «Я — гражданин!» Но, увы, с тех пор у них больше не рождалось ни Монтеней, ни Ларошфуко, ни Вольтеров. Посему, уважаемый Илья Глебович, смените томный полумрак во взгляде философа на лихорадочный блеск глаз одураченного избирателя, а по дороге домой не забудьте прикупить лягушачьих лапок.

— Позвольте, а кого огорчили вы?

Кристалл улыбнулся краешком губ.

— Давай попробуем выяснить. Я прожил немного, но большей частью этот отрезок принадлежит улице. Когда ты, отужинав, протягивал ноги к камину и умиротворенно читал «Москву Бандитскую», я ходил вокруг твоего дома и заглядывал в окна. Когда ты, начитавшись страстей, ворочался, изнемогая от впечатлений и пролежней в пуховой постели и натягивал на голову плед из чистой йоркширской шерсти, я взламывал дверь и насыщался из твоего холодильника, а потом осторожно покидал тебя, растворяясь в ночной тьме.

Богача передернуло. Он представил наяву картину, описанную Кристаллом, и вжался в диван.

— Остаток ночи я проводил в сыром холодном подвале, а утром вновь преследовал тебя в трамваях, дабы облегчить твой карман от зарплаты и щедрых гонораров. Я питался тем, что украду, дышал чистым воздухом ничем не ущемленной свободы и плевал на валявшуюся под ногами лапшу, которая падала с твоих огромных, охочих до россказней о псевдонравственности, ушей. Так почему ты, оскопленный общественной моралью горе-мыслитель, сомневаешься в моей доктрине и вере в нее? Какая надзорная инстанция или лицензионный комитет может запретить мне верить в воровское и чистоту обусловленных им понятий?

— Закон, закон и еще раз закон.

— Это не та ли промокашка, которая сделала людей нищими, детей лишила образования, а стариков медицинской помощи? Парадокс — вы так любите свой закон, что убегаете от него со всех ног в Канады и Австралии? Страшно за своих детей и самих себя? Если вы не верите законам и обещанному в который раз светлому будущему, то почему пытаетесь мне привить к нему любовь, уважение и благодарность? Молчишь? Я знаю, что у тебя много слов, пустых и ни к чему не обязывающих, и хорошо, что ты понял бесполезность их выплескиваний. Никто, слышишь, и никакие простерилизованные доводы не смогут обратить меня в иную веру, пока я сам душой не приду к ней. И сейчас для меня свят единственный принцип — жить по-воровски.

Илья Глебович сочувственно покачал головой.

— Но вы понимаете, что построенная даже на осмеянных вами, и признаюсь совершенно справедливо, догмах государственная система все равно лучше той анархии, которая настала бы дай вам власть.

Кристалл поднял руку, останавливая собеседника, и устало усмехнулся.

— А откуда вы знаете? В нашем идеально устроенном государстве, каким являются крытые, уже давно то подобие коммунизма, о котором мечтали Плутарх, Иисус Христос, утописты, марксисты и ленинцы. Там нет нищих, в случае чьей-то нужды каждый арестант считает за честь поделиться со страждущим; сидящие в одной камере именуются братьями и болезнь чьей-то матери считается общим горем. И не дай Бог кому-то из усердных вертухаев применить к брату силу — тюрьма в мгновение встает на дыбы с остервенением и жаждой наказать распоясавшегося мусора, какие и не снились вашей дерьмовой армии. Вы знаете, что происходит в мыслях администрации учреждения, когда начинают вылетать кормушки[134], стены дрожат от выбивания дверей, а по коридору льются реки крови из вскрытых вен? Там слишком умны, чтобы вступать с карательной системой в открытое противостояние и действуют с хитростью, достойной военной разведки Генштаба. А чего стоит наша дипломатия — в переговорах с ней бледнеют и идут на уступки прокуроры! А те перевороты — ювелирно просчитанные тактически и происходящие из искусственно же создаваемых ситуаций «кризиса верхов», которые за день переворачивают мусорское положение с ног на голову — сделали бы честь любой хунте, а легендарные положенцы Саня Щукарь и Слава Крик дали бы фору Робеспьерам и Че Геварам. А как не вспомнить поступок бродяги Сафрона Киевского, отказавшегося от воли только чтоб не пачкать свое чистое имя связью с отцами беспредела, пожелавшими выкупить Игоря для своих грязных делишек. Продолжать? Этого вы не прочтете у Шитовых и прочих надуманных Сарафановых.

Задумавшись, адвокат молчал. Верил и понимал ли он собеседника? Безусловно — да. Много лет, изо дня в день Илья Глебович отстаивал интересы этих людей и многое перевидал на своем веку. Попадались люди случайные, но были в его практике случаи, когда подсудимый хлопал защитника по щеке и говорил:

— Расслабься, адвокатура! Не пыли на суде, а устрой лучше так, чтобы отправили меня на такую-то командировку[135]. Там сучье с козлами[136] лютует. Устроим им по самурайскому обычаю харакири без соборования.

Менялись номера зон, но такие люди оставались неизменной частью его юридической работы. Однако никогда он не понимал их так сильно, как сейчас. Адвокат вздохнул.

— Я просто переживаю за тебя. За всех вас, ибо знаю, чего стоит такая жизнь.

— Не знаешь! — отрезал Юрий. — Никогда не знал и не можешь близко представить. А потому перейдем к делу.

Илья Глебович согласно закивал и полез в портфель за бумагами.