Вспыхнул огонек зажигалки, высветив дрожащие в неверном колебании уютные очертания башмаковской спальни. Кончик «Mальборки», коснувшись язычка пламени, превратился в яркую алеющею точку и полетел к тумбочке. Пальцы уверенно набрали номер родителей и поднесли трубку к уху. Муторные длинные гудки исполнили в симфонии уныния сольную партию.

Круглосуточно учтивый, с профессиональными интонациями операторов-телефонистов голос отца расточал любезность:

— Да? Я вас слушаю…

Роман ощутил себя неловко. С одной стороны, нерастраченная гордость требовала оборвать разговор, с другой — хотелось обнаженной родственными чувствами откровенности, способной обострить остроту восприятия — кто не знает, что иглы родных нам людей самые болезненные?.. В такие минуты, в условиях абсолютной темноты, Башмак, настраиваясь на самоистязание, рисовал невидимой кистью лицо предка. Восполняемая воображением пустота создавала эффект присутствия. Где? Конечно, дома.

Прошло три недели с последнего разговора, а жизнь, вопреки мрачным прогнозам, все так же уносила вдаль, не притормаживая на спусках и крутых поворотах.

— Отец, это я.

— Сынок? — дрогнувший голос отца утратил показную бодрость и сухо треснул неподдельным волнением. — Что-то случилось?

— Нет-нет. Я просто хотел узнать, все ли у вас с мамой хорошо? — Башмак увидел, как на виртуальном портрете вытянулось папашино лицо и, довольный, пустил в него струйку дыма. Предательская неповоротливость языка мешала внести в разговор больше фальшивого трагизма, но и грубо переигрывать он не стал. — Как видишь, прошло три недели — и тихо. Может… — слова почему-то застряли в горле. Совсем не по сценарию.

Он представил, как отец удалился в коридор, дабы не разбудить маму. Участившееся дыхание заглушало отцовскую поступь, но воздуха не хватало.

Нечто схожее испытывал и Семен Борисович. Копаясь в памяти, он искал ответы на щемящие душу вопросы, невольно услышанные в холодной лапидарности сына и, томясь бессилием, молчал.

Что с нами, люди? Мы, потакая самолюбию, идя на поводу условностей, раздувая обиды, отталкиваем близких, а когда пробуждаемся от спячки, дрожа во мраке чужого равнодушия, пытаемся исправить прошлые глупости — поправимые ли? — и просим прощения, беззвучно, словно рыбы шевеля губами. Наконец Семен Борисович откликнулся:

— Сынок, может мне приехать? Есть хорошее бургундское…

Башмак закрыл глаза. Порой просто приятно слушать, растворяясь в интонациях, не вникая в смысл сказанного.

— … да и соскучились мы с матерью…

— Нет, — неожиданно оборвал сын и бросил трубку.

Почему сердце, получая порцию радости, успокаивается, слепнет и позволяет страшному чудовищу, живущему внутри нас, расправлять его мерзкие перепончатые крылья? Почему?

Нахлынувшая тоска щемила сердце. Еще чуть-чуть перетерпеть. Скоро рассвет и терзающее грудь одиночество успокоится с восходом светила. Легко сказать, еще чуть-чуть. Убегая от боли, Башмак набрал знакомые цифры. Несмотря на ранний час ее голос звенел бодростью.

— Слушаю… Это что, из общества глухонемых? Кто говорит?

— Тань… Прости меня.

— Скотина… — и короткие гудки эхом повторили обидный приговор: ско… ти… на… ско… ти… Пальцы упрямо насиловали кнопки. Где, за каким номером телефона сокрыто понимание и сочувствие?

— Макар, ты спишь?

— Какого хрена? Блядь, темно еще. Кто это? — вялую тираду прервал зевок, которому бы позавидовал и бегемот. Макар всегда отличался поздним зажиганием. Тяжелое сопение веяло безнадежностью.

— Это я, Башмак.

— Ты с ума сошел, ночь на дворе.

— Утро, друг, раннее утро. Чем занимаешься?

— Дай поспать, скотина! — Ту… ту… ту… ту…

«Да что они, сговорились что ли?!» Иногда, оставив закладную нашей с миром гармонии в абстрактной камере хранения, мы уверены, что при надобности всегда изымем ее, но стервозная Немезида, играя с нами, часто перепрятывает непогашенный вексель. Мы начинаем метаться и, сбивая пальцы в кровь, без устали набираем бесчисленные коды, распахиваем ячейки и, обнаружив пустоту, срываемся к следующим.

На этот раз из трубки донеслись сексуальные ахи западной певички.

— Оба-на! Луня на проводе. С кем базарю? Алле… Алле гараж, кому делать нечего? Язык что ли в жопе?

Где-то за спиной друга гадко захохотали девицы.

— А ну тихо там, мокрощелки! Ксюха, выруби шарманку. Выруби, дура, по соплям дам! — орал он в сторону, не прикрыв трубку ладонью, а потом отчетливо произнес. — Молчишь? Вычислю козла — ноги переломаю…

Утопив рычаг, Башмак вздохнул.

«Опять меня обозвали животным. И кто?! Луня! Троглодит с повадками орангутанга. Эх, была — не была. Последний номер. Здесь, если не спят, то оскорбят хотя бы со вкусом. В худшем случае — нарекут каким-нибудь махаоном».

Вопреки опасениям тут не спали. Из трубки полилось грудное сопрано:

— Доброе утро, говорите, пожалуйста. Мы вас внематочно слушаем.

— Мы — это кто? — облегченно выдохнул Башмак.

— Ромочка! — искренне обрадовался Шайба. — Мы это я и Стейси. Обедаем и о тебе вспоминаем. Заскакивай!

— Не поздновато ли для обеда?

— Шутишь, дорогой? Можно сказать, в девять вечера у нас брэкфэст. В два ночи — первый ланч. Рассвет встречаем обедом. Присоединяйся, а? «Отбедуем» вместе.

— К Тигси подпустишь?

— О-о! — многозначительно протянул Григорий. — Ты опоздал — она занята. Вторую неделю объезжает Барона.

— Это я опоздал? А кто чесал мне про обет целомудрия, про смертоносное вожделение?

— Да брось, Ромик! Знаешь, как говорит Тигси? «Не бери дурного в голову, бери в рот — легче выплюнуть!» Хи-хи-хи…

«Брось, говоришь?»

Башмак размахнулся и запустил трубкой в стену.

«Хорош, поговорили. Надоело».

Поудобней устраиваясь на диване, он назло всему погрузился в беспокойный сон и вместе с Романом задремало и мучившее его предчувствие…

* * *

Проснувшись к полудню, он, измятый и злой, потащился в ванную. Трехминутное «обледенение» под душем пошло на пользу. Многоголосый восторг всех клеток организма, побывавших в адреналиновой встряске, звенел в ушах гимном совершенному подвигу. Накинув подаренный Неотложкой халат, Роман подался на кухню. Тело обрело покой, ум — свежесть и, выстроившись, мысли поплыли стройным порядком, которого так не хватало вокруг:

«Казанова недоделанный! Сначала бросил Татьяну, затем выгнал Мамзель, а теперь для полного счастья остается самому выброситься из окна. Четвертый этаж. Слабо?»

Посуда выросла в раковине гигантским сталагмитом. Под ногами перекатывались пустые пивные банки, стол с воронками зловонных пепельниц выглядел как после минометного обстрела, а пейзаж, открывшийся в холодильнике, напоминал голый ландшафт арктической зоны. В целом все походило на последний день Помпеи.

«Дожился. Ты ли это, Башмак? Возьми себя в руки. Сегодня же пригласи Мамзель… поубирать».

Непривыкший к столь активному пробуждению организм потребовал за причиненные неудобства компенсацию. В воображении замерцала тушеная утка с черносливом. Разгоревшийся аппетит еще больше клонил к суициду.

«Спокойно. Не хлебом единым…»

В фарфоровых завалах Роман отыскал чашку почище, набрал из-под крана воды и мужественно, преодолев брезгливость, выпил. Аскетический завтрак скрасил жирный окурок, выковырянный из мусорного ведра.

«Как я себя ненавижу…»

Погода за окном, разгулявшаяся не на шутку, всецело отвечала минорным тонам светопреставления.

«Хорошо, что вчера отвел машину в гараж. Моцион в стужу и буран такому дураку как ты пойдет на пользу. Может, яйца отморозишь…»

Проверив карманы, он вышел из квартиры. На ступенях подъезда в лицо дохнуло кусачим холодом.

«Вернуться, что ли? Смерть с голодухи вроде благородней… а что тебе с того, плебс? Вперед!»

На улице оказалось не так мерзко, как предполагал пессимистичный прогноз. Повеселев, Роман огляделся. Трудолюбивые людишки с утра протопали тропинки к остановке. Ему же — в другую сторону. Найдя в кармане поломанную сигарету, он, воспрянувший, выбрал половинку поприличнее, зажал ее в губах и, поднеся зажигалку, услышал хлопок. Сильный удар в грудь опрокинул навзничь.

«Вот оно — не дававшее с ночи покоя… Допрыгался…»