Планета сошла с ума. Казалось, Земля раскололась на две части, дабы свести несовместимое. Два полюса — две противоположности, мило взявшись за руки, прогуливались по фойе ресторана, оставляя позади невидимый шлейф силового поля. Две несравненные жрицы-искусительницы, два лебедя — белый и черный, щедро рассыпая вокруг искорки счастья, плыли среди зеркал, словно по озерной глади.

Где бы не появлялись Тигси и Стейси — электрический разряд отрезвлял затуманенные бытовой рутиной головы, наполнял глаза сильной половины человечества полуразгаданным смыслом жизни, а очи их спутниц — безысходной тоской соперниц, познавших всю неприглядность своего несовершенства. Развеянное феминизмом мужское достоинство, возрождалось из праха и брало реванш, безжалостно попирая навязанные ему принципы. Горела от стыда, постигнув убогость провозглашенной доктрины, сама идея эмансипации. Вчерашние приверженки матриархата стыдливо опускали головы и занимали очередь в кабинеты косметической хирургии. Между тем, совершая многочисленные душевные перевороты, обворожительные виновницы сексуального психоза меньше всего чувствовали себя воинствующими амазонками победоносной идеологии. К слову, ее, как таковой, они не имели вообще, предпочитая нудным теориям занимательную практику.

Садомазохистскую экзекуцию женских тщеславий прервал Шайба. Он ворвался в фойе, ставшее на время пантеоном двух прекрасных богинь, по устремленным взглядам простых смертных без труда нашел своих ангелочков и громыхнул подобно Юпитеру:

— Девочки, за мной!

Лишившись божества, стены огромного холла померкли. Но неземной свет не исчез — согласно закону сохранения энергии, он просто перетек в колонный зал роскошного ресторана, который тут же отсалютовал десятками вспыхнувших глаз.

Сервированный столик в углу встретил троицу бутылкой «Пол Реми».

— Sacre tonnerre![122] — Тигси кокетливо надула губки и царапнула взглядом этикетку. — Так все плохо, что мы опустились до второразрядного шампусика?

Стейси, бывшая не в духе, высказалась прямолинейней:

— Mon Dieu[123]…

В этой провинциальной дыре мы потеряем цвет, вкус, манеры и квалификацию. Такое вино подают в экономклассе захудалых авиакомпаний.

— Крохотки мои, — не в пример дамам их «папик» сиял благожелательностью. — Немного терпения. Лучшие часы застойных вакханалий не минули. Они, — его палец устремился в небо, — нашли пристанище в «Планете» — этом ресторане, в котором сокрыт заколдованный рай. Вы скоро убедитесь в моей правоте сами, ибо кормят тут голливудскими стравами.

— Mais dui, именно отравой. Свежескошенной… — съехидничала Тигси, не усложняя себе жизнь переводами с украинского. Немудрено, ибо все языки для нее делились на русские и нерусские. К русским, помимо великого и могучего, непредсказуемая женская логика беззастенчиво причисляла и французский. Во второй языковой группе царствовала в гордом одиночестве «мурка», обогатившая лексический запас красавицы раритетными идиомами и забористыми неологизмами. Именно «муркой» — блатным жаргоном — она заполнила пустовавшую нишу речевой выразительности оттенков, действий, признаков и характеристик, как того требовало ее расширенное мировосприятие авантюристки, а пресытившись, Тигси навсегда потеряла интерес к прочим языковым сокровищам мира. Справедливости ради, следует отметить, что Тигси этот редкий и бесценный цветок, обладала оригинальностью и сверхъестественными способностями во всем. Ради денег и дарованных ими прелестей красивой жизни, она могла отважиться на рискованные крайности, сделавшие бы честь известнейшим разбойникам и аферистам всех времен и народов. Умело манипулируя эффектной внешностью — главным оружием, подаренным ей природой, она превосходно держала себя в любых компаниях и ловко выуживала намеченные плоды из кидаемого без промаха невода причуд. Более способную и исполнительную воспитанницу Шайба не мог даже и представить. Получив в распоряжение подарок судьбы — воплощение бессмертного образа леди Винтер в его современной интерпретации, Григорий ощущал в себе не только харизму Ришелье, но и воссел на олимпийский трон Зевса, ибо теперь он властвовал над стихиями. По его приказу Тигси, сконцентрировав на себе внимание толпы, могла сковать ее ледяным равнодушием, либо, коль того требовала поставленная цель, распалить под людскими ногами огонь, сравнимый с адовым. Это не бой-баба и не просто женщина-вамп, это робот, лишенный слабостей и нервных окончаний, никогда не сворачивающий с намеченного пути.

В сравнении с ней Стейси виделась избалованной царицей эльфов, капризной бабочкой, порхающей в Аркадии, Дюймовочкой, сошедшей со страниц добрейшей сказки.

Безумие, охватившее ресторан при появлении триумфальной парочки — Шайба маячил на их ослепительном фоне бледной кляксой — породило хаос. Официанты заметались из угла в угол, не успевая обслуживать вмиг пересохшие рты клиентов. Зазвенели порванные струны, и с падающих на эстраде пюпитров полетели нотные листки. Музыканты при виде явившихся воочию муз, теряли слух и, заныв чудовищной какофонией, струнный квинтет позорно умолк на полуоктаве финальной части «Времен года». Посетители теряли своих дам и вместе с ними остатки разума. Не замечая паники, Григорий между тем, расточая спутницам комплименты, приводил аргументы обоснованности выбора.

— … обязательно стоит попробовать тальятелле с белым рагу из креветок.

— Опять ракообразное, — скривилась от отвращения Стейси, — мало нам этого на работе? Скучно… Хочу чего-нибудь новенького.

— Ce gue femme rent, Dieu le veut[124], — согласился Шайба, — Может быть, тогда цуккини? Вроде оно никаких ассоциаций не вызывает…

«Планета» сходила с ума. Тихое помешательство с обострившимся комплексом неполноценности, ибо смельчаков подойти и заговорить с виновницами дьяволиады не находилось.

Подобие порядка воцарилось с возникновением хозяина, в недоумении застывшего у дверей. Воспрянувший при нем квинтет робко затянул Кампанеллу Паганини. Шаг официантов стал четче, и даже рыбки, плавающие в огромном настенном аквариуме, вновь собрались в веселые стайки и замелькали привычным калейдоскопом.

Охрана беспокойно переглянулась. Столбняк, охвативший шефа, грозил проблемами.

— Станислав Федорович, — занервничал круглолицый телохранитель. — Есть какие-то причины для беспокойства?

— Это же каким примитивным уровнем восприятия надо обладать, чтобы не заметить происходящего под носом чуда? — хозяин окатил охранника уничтожительным взглядом и вернул голову в прежнее положение. — Апокалипсис. Что бы сказал Иоанн Богослов, если бы ему привиделось тоже, что и мне? Слияние полюсов. Нострадамус умер, не дописав главную центурию! Кто такие? Почему я не видел их раньше?

Шайба не дремал. Ежедневные посещения хозяином своего детища упростили стоявшую перед ним задачу. Остальное уже проигрывалось сотни раз…

— Ну что, девочки, скучно говорите? Пора. Работаем по схеме, — не шевеля губами, пропел он. — Выверните им либидо наизнанку.

Ножки красавиц грациозно разъехались в стороны. Правые взлетели в воздух и, описав захватывающие дуги, синхронно опустились на бедра левых. Из-под раздвинувшихся отворотов пиджачков прорезались вдохновляющие на глупости очертания, облегаемые прозрачным гипюром. Каждое движение тела, жесты, томные взоры из-под приспущенных ресниц манили, заставляя забыть все на свете и поддаться исходящей от них неге.

Сорвавшаяся с Тигсиных губ французская речь мягко стелилась по залу королевскими интонациями, и от чувственного грассирования по коже мужчин побежали мурашки.

Подскочивший к столику охранник аккуратно обошел выставленные в проход ножки и склонился к Григорию.

— Да? — Шайба удивленно поднял брови. — Хорошо, одну секундочку.

Стриженый тип с приплюснутыми ушами поплелся обратно ко входу. Григорий утонченно промокнул салфеткой губы и поднялся.

— Тигси, надеюсь на тебя, девочка. Иду на экстрим. Прикроешь?

— О, volontiers, mon cher[125]… — разлилось бальзамом по обнаженным нервам. — Enfin![126]

Встретили его холодно. Колючие взгляды мужчин испытывающе впились в чужака.

— Ты кто? — прямо спросил подтянутый мужчина с гладковыбритым лицом, источающим запах лаванды.

— Мама в детстве называла Григорием Николаевичем. Друзья знают, как Шайбу, а мои ласточки предпочитают ёмкое — папуся.

— Почти тезка, — усмехнулся любопытный господин. — Короче, Шайба, мне нужна та, слева, иностранка. Мы друг друга поняли?

— Какие проблемы, Станислав Федорович? Нести людям радость — наша христианская обязанность. Короче — штука, Стас, — и прифранченный чудак скромно потупил взор.

— Что?

— Все очень просто. Одновременный рост инфляции и безработицы привел к лютующей стагфляции. Надо же как-то сопротивляться чуме ХХI века?

Тяжелая ладонь несколько раз шлепнула Григория по щеке.

— Ты мне нравишься, шутник, но сопротивляться советую в другом месте. Я тебе брюхо вспорю, кишки выпотрошу, попрошу приготовить — и вместе отужинаем «шу». Вруб…

Палец Шайбы ткнулся говорящему в грудь и оборвал его на полуслове.

— То, что ты набазарил, не улучшило наших и без того шатких отношений. Я же молчу о том, как мечтаю употребить тебя… Две.

— Что две?

— Две штуки, Стас. Тебя же предупреждали — индекс Доу-Джонса падает.

— У меня есть предложение покруче — обоюдному к гешефту. Ты уплатишь пять, и я тебя не трону.

Шайба вскрикнул от боли. Протянутая рука отлетела от груди пахучего господина и оказалась заломленной за спину. Чей-то железный захват сдавил сонную артерию и перед глазами сутенера поплыли радужные круги. Знакомый голосок раздался как всегда вовремя.

— Merde![127]

Посыпались осколки стекла. Хватка ослабла и, выскользнув, Шайба жадно глотнул воздух. Тигси с зажатым в ладошке горлышком разбитой бутылки не оставила сомнений в причинах неожиданного спасения. Здоровенный бугаина, сидя на полу, тряс головой, стараясь вставить мозги на место.

— Un Sot![128] — вынесла она вердикт и, развернувшись к мужчинам, стеганула с презрительной усмешкой. — Ну что, дети Сайгона? С понтом под зо'нтом? Расход по мастям, не то лепила[129] до пенсии не заштопает!

Невозможно было понять, что произвело большее впечатление — смена французского прононса на чистейшую блатную феню или сверкнувший в кулачке маленький «Браунинг». Господин Стас, обалдело хлопая глазами, без слов вытащил из кармана пачку денег и сунул их Шайбе. Получив от папули одобрительный кивок, Тигси преобразилась и шагнула вперед. В ухо онемевшему господину вкрадчиво дохнуло обманчивым бризом.

— Пошалим?

Он судорожно глотнул. Кивок получился несколько заторможенный.

— Bien[130], — она взяла его под руку. — Идем, я устала.

Ватными от сладкого возбуждения ногами Стас, вальяжно покачиваясь и не замечая вокруг никого, кроме прильнувшего к нему совершенства, пофланировал на воздух.

Откуда-то снизу донеслось:

— Папуся, bonne nuit![131]

Улыбнувшись, Шайба принял загадочный вид и вернулся к своему столику.

— Ну, теперь можно и подкрепиться.

Стейси, поглаживая его руку, обворожительно раздвинула губки:

— Ты — гений…