Лучший из лучших имел приятный раскатистый баритон, располагающую внешность и обезоруживающую улыбку, которые, дополняя друг друга, наделяли его облик особой притягательностью, если это качество, конечно, не режет слух при описании мужской внешности. Беззастенчивая непринужденность, не переступающая, впрочем, границ сверхделикатности и почти протокольной дипломатичности, изящество в манерах, которое не удалось скрыть строгому деловому костюму, умение общаться, вобравшее в себя весь диапазон техник этого искусства — от древнегреческой риторики до школы Эриксона — относили гостя — единственного из признанных на территории Еврорегиона короля игры — к особой породе людей. Все в нем поражало необычностью. Казалось, завидное обаяние подарено самим Аполлоном, а дорогая самшитовая трость, верхний конец которой переплетали серебряные змеи, склонившие у набалдашника головы, — кадуцей — передана в наследство Гермесом. Импозантный господин удобно устроился в кресле, и, излучая глазами мягкий добрый свет, приготовился к длинной, задушевной беседе. Пальцы правой руки лениво поглаживали змеиные «жабры», наполняя дом какой-то мистической умиротворенностью.

Его примечательная свита — другое слово тут не уместно, ибо, как и всякая коронованная особа, он имел полное право на заботливую опеку слугами, а высокие «королевские» доходы и внушительная казна, о размерах которой можно только догадываться, позволяли еще те прихоти — исчислялась пятью людьми. Трое дисциплинированных мужчин — явно телохранителей — обменявшись мимолетными взглядами, распределили роли и незаметно ассимилировались предметам мебели, избрав наиболее уязвимые, по их мнению, места кристалловской крепости.

Четвертый из окружения относился скорее к разряду советников, к услугам которых прибегает каждый из нас, когда спит интуиция или сомнения с эмоциями мешают разрешить болезненную дилемму. Он же — друг, напарник по игре и казначей, потому бессменной визитной карточкой этого господина служил вместительный саквояж с кодовым замком и обманчивой кожаной поверхностью, под которой кевларовые пластины смыкались вокруг содержимого в непроницаемый панцирь.

Однако, самым загадочным существом был — точнее была — последняя из свиты. Совсем юное создание лет тринадцати с живыми раскосыми глазками и симпатичной копной тоненьких косичек уселось у ног гостя и, безошибочно определяя желание своего господина по неуловимому движению кисти, исчезало, а вскоре, исполнив поручение, опускалось вновь.

«Дочь солнца» — назвал девочку Кристалл, едва рассмотрев ее лучистое восточное сияние. Безмолвное личико таджички, выражающее смирение и кротчайшую степень покорности, западало в душу с первого взгляда. Удовлетворяя немое любопытство хозяина, Большой охотно поделился историей судьбы преданной служанки.

Когда-то на корону короля игровых выдвинулся новый соискатель — таджикский бай Рахим. Одиозная личность с Кораном в левой и картами в правой руках, он бросил вызов Большому, а тот, отдав дань уважения Востоку и корням знатного бая, принял вызов, впервые согласившись играть на чужой территории. Неписаные правила позволяли Лехе настоять на нейтральной для встречи зоне, и все же он уступил просьбе благовидного мужа, свято чтившего традиции и обычаи родины, а потому громогласно гарантировавшего гостю безопасность.

«Восточное гостеприимство — нерушимо, а гостеприимство бая — его честь», — успокаивал себя Большой, хотя в глубине души подозревал шаткость любых идеализированных убеждений.

Ничто так сильно не привлекает игрока, как ощущение серьезной опасности и несметные богатства соперника. Скандальная слава Рахима дарила упомянутое ощущение, а во втором условии, пожалуй, равных баю и вовсе не было.

Игра состоялась — долгая, сложная и чрезвычайно нервная. Предчувствие беды проявилось в душе после раздачи карт, когда за спиной Рахима выросли вооруженные до зубов евнухи с повязками, скрывающими нижние части лиц. Скользкая деталь стала первым сомнением в истинности показного радушия, ибо внешне все выглядело как нельзя чинно — за убранством ковра, на котором шла игра, следила целая армия наложниц в паранджах, без устали пополняющих шедевры редкой кухни. Второй ласточкой приближающихся неприятностей явилась свора злобных псов, которую хозяин велел выпустить во двор после первой проигранной партии. Но обо всем по порядку.

Обычно начало игры Большой преднамеренно проигрывал, надежно цепляя противника на крючок со сладкой наживкой победы. Остальное доделывали азарт и мастерство. Только не в случае с Рахимом. Леха изменил тактике дважды — и когда принял приглашение, и когда разбил хозяина подчистую в первой же партии. Гость сразу отбросил излишнюю осторожность — он задался целью откровенно прощупать бая, прочувствовать накал хозяйских страстей и узнать планку его решимости сражаться до конца — и потому вместо ювелирного, по всем канонам психологии заброшенного крючка метнул гарпун. Только так — вспенив воду кровью и поразив самолюбие точным ударом, можно было узнать, что для Рахима превыше — честь истового мусульманина, легко принимающего горечь поражения, или злое тщеславие фанатичного игрока — господина и единоличного правителя своего мирка. Сдержи тогда хозяин свои эмоции, Большой классически довел бы победу до устрашающих масштабов.

Как бы не так. В глазных щелочках азиата запылала ненависть, а пальцы слуг, лежащие на кинжальных эфесах, заметно побелели со стуком десяти изумрудов, выкинутых из байского сундука к ногам гостя. В этом доме восточное джентльменство отличалось иной спецификой. Леха понял — если ничего не изменить, пустив ход игры на самотек, живым его не отпустят, ибо игровые амбиции Рахима не имели с мастерством ничего общего. Неуемный апломб хозяина требовал выигрыша любой ценой, поэтому азиат видел лишь две крайности — либо победа, либо смерть наглого пришельца. Раздача. Игра — и Большой отдает партию…

Он, искусно изображая недоумение и растерянность, дарил Рахиму кон за коном. Смерть ждала и в том случае, если бы щепетильный бай почувствовал фальшь. К счастью, артистизм короля оказался на уровне академического.

Саквояж почти опустел, лицо Лехи выражало неподдельную озадаченность и дело шло к финальной, вполне мирной развязке, как вдруг одна из прислужниц, оступившись, задела своего господина и отвлекла от игры.

— Сто плетей, — не поворачивая головы, буркнул хозяин и дальновидно добавил. — Если останется живой — к столбу.

Большой скользнул взглядом по сгорбленной детской фигурке и замер: смерть этой девочки станет куда большим поражением для его достоинства, нежели все проигранные побрякушки. Обращаясь к баю, король поднялся и развел руками:

— Рахим, дорогой, я признаю поражение, но прежде чем с позором удалиться, — голос Лехи мастерски надломился, а протяжный тяжелый вздох раскрыл рот оппонента в счастливой улыбке, — прошу тебя продать провинившееся дитя. Она будет напоминать мне о нашей встрече и сражении, о твоем доме и широком сердце господина. В сумке есть еще немного денег, если их не хватит, я заплачу больше.

Ничем не омраченное великодушие хозяина, едва не привело к согласию, но он неожиданно прищурился и, хитро улыбнувшись, предложил:

— Разве это разговор двух мужчин? Какие деньги, дорогой? Ты сыграй на нее, выиграешь — она твоя рабыня, нет — я убью ее, как сказал. Лично запорю.

По щелчку пальцев полуживую от страха девочку кинули у ковра.

— Смотри, Большой-бай, какая красавица, — и Рахим, ласково протянул. — Открой личико, милая.

На короля умоляюще уставились заплаканные детские глаза. Она и в самом деле была прекрасна, это маленькое восточное чудо.

«Боже всемогущий, — обалдел Алексей. — Да ей и десяти-то не стукнуло!»

Чем чреват результат последней игры — вопрос, мягко говоря, тавтологический. На кону не только жизнь ребенка, но и судьба его самого, которая вновь упала на чашу неверных весов.

Обыграй он Рахима — тот неминуемо заподозрит подвох, и кто знает — не прикажет ли запороть обоих? Тем не менее, Большой согласился. Его речь прониклась уважением и обезоруживающей прямотой.

— Как бы я не сыграл, признаю — ты лучший. Оставшиеся в саквояже деньги — твои, независимо от результата. Твои — по праву сильнейшего.

После он раздал карты… Раздал так, что Рахим, увидев полученный набор, сразу смирился с тем, что проиграет, и списал досадное поражение на капризное своеволие удачи, дающей подчас противнику четырех тузов с раздачи. А, как известно, против фарта «лоховского»…

Лехина победа подарила жизнь обоим. Немедля ни секунды, они прошли к машине и покинули байские владения.

А через год Рахима загрызли собственные собаки. Правда злые языки утверждали, что как для простых псов в истерзанном трупе обнаружили слишком много свинцовых зубов.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… — философски заметил король и умолк. Изумрудные глазки змеи воинственно поблескивали.

За рассказом о Дочери солнца незаметно пролетел вечер. Накормив дорогого гостя и всю свиту, Кристалл провел Большого в спальню и пока он отвечал на неиссякаемые вопросы игрового, Сэмэн безуспешно убеждал охранника, застывшего у двери, перейти в соседнюю комнату и отдохнуть. На категорический отказ, последовавший за красноречивыми пояснениями в безопасности дома, Сэмэн раздраженно махнул рукой и крикнул:

— Кристалл, я завожу машину.

Юрий, пожелав спокойной ночи, удалился. Закрывая за собой дверь, он пристально взглянул на телохранителя.

— Когда заканчивается твое дежурство?

— В шесть утра. Потом отдых до восемнадцати.

— Окажешь мне одну услугу?

— Конечно, о чем разговор…

Внимательно выслушав и хорошо уяснив, что от него требуется, охранник кивнул.

— Сделаю все, как вы сказали. Там, кстати, наши ребята отдыхают. Может предупредить их? Пусть едут с вами. С профессионалами как-то спокойнее, да и хорошая встряска никогда не помешает. В нашем деле особенно…

— Спасибо, не надо, — отрезал Кристалл. — Мы как-нибудь сами. Ты, главное, не забудь. Телефон в гостиной…

* * *

— Куда теперь? — спросил Сэмэн, когда обороты прогревшегося двигателя снизились до рабочих показателей.

Обдумывая ответ, Юрий посмотрел на часы.

— К двенадцати мы должны быть в «Старой Фортеции», а пока хотелось бы опробовать эту игрушку, — ткнув пальцем на выпирающую рукоять творения талантливого дуэлянта, определился он и нетерпеливо уставился на друга.

— Темно ведь, — поморщился Сэмэн, но перечить не стал.

Недовольно урча, «Паджеро» выполз из уютного подземного убежища и рванул к ближайшему лесу.