Некогда солидный автомобиль, пугая все вокруг дикой раскраской и вздыбленными спойлерами, зашел на посадочный круг. Воющий форсированный двигатель на равных перекликался с идущим неподалеку на взлет реактивным лайнером после чего, довольный собой, успокоился и затих. Прошедший огонь и воду тюнингового сюрреализма БМВ горделиво замер у здания Бориспольского аэровокзала, демонстрируя зеркальному фасаду расплывчатые контуры дракона, выплывающего из темных глубин правого борта.

Не смущаясь прикованных к себе взглядов привокзальных зевак, водитель горячо попрощался со своей пассажиркой и, стирая на ходу помадные разводы, двинулся до безобразия расхлябанной походкой к ближайшему лотку. Смягченная глуповатым налетом влюбленности, но как для заурядного гражданина вполне агрессивная улыбочка, ничего хорошего торговому люду не предвещала. Через проем опущенного бокового стекла машины за ним, своим безупречным рыцарем, атакующим пойманного врасплох цветочника, неотрывно следила осанистая блондинистая дива, обжигающая нагота которой при более пристальном рассмотрении слегка студила жадные взоры наличием сливающегося с телом купальника. Сердце красавицы радостно вибрировало, от пережитого счастья кружилась голова, а карие, омытые судьбоносными потоками глазки излучали вечную покорность и непредсказуемую признательность тому, кто вчерашним вечером на дискотеке в киевском «Голливуде» признался ей в первой настоящей любви, осыпал, словно лепестками роз, девичье воображение высоким слогом уверений в непреходящем чувстве и на этом мягко застланном обещаниями ложе ночью лишил несколько затянувшейся девственности, а теперь бескомпромиссно увозил от неподступного папочки на немецком гнедом в свои провинциальные владения.

Вот уже трижды ловя на себе его заботливый нежный взгляд, девушка посылала обратно воздушные поцелуи. Планы будущей совместной жизни вырисовывались космические, и от осознания волшебных перспектив грудь ее беспокойно вздымалась.

Могла ли она, с детства окруженная прилизанным манерным обществом, мечтать о таком принце — мужественном, самостоятельном, целеустремленным, без страха выступившем против больного снобизмом отца и не дрогнувшем перед безапелляционным «Не бывать этому!»? Нет. Наверное, неожиданность амурного натиска, подмявшего все на своем пути и явилась причиной столь безмятежных чувств, серьезных настолько, что она просила сейчас у Бога осенить скорую свадьбу благословенным знамением — подарить на память об этой сказочной ночи чудо зачатия, пусть даже и порочного.

Луня переворошил вторую корзину утомленных долгим путешествием голландских роз и нахмурился. Торговец втянул голову в плечи, пожалуй, напрасно. Вопреки устрашающему виду клиента, претензии из умасленных лобызаниями уст, несли всего лишь слабую укоризну воспитательного характера.

— Что ж ты, падла, садоводная душа, вырастил? Чего?! Какая «Марго»?! Таких «королев» я в любом огороде пачками нарву, это же одичавший шиповник, а не розы.

— Розы! — играл с огнем осмелевший мужик в фартуке. — Смотрите, какой букет!

— Этим веником я и пол в машине подметать не стану.

— Может, вам другие сорта нравятся? — догадался цветочник. — Вот, но это дороже.

— Полынь себе оставь. Я не собаке в будку, а даме. Даме! — усек? Чтоб было как полагается — с тычинками и пестиками.

— Были пестики, пока вы, молодой человек, не струсили их! — мужик поднял со дна ведра горсть растительного мусора и предъявил капризному покупателю. — Кто теперь убыток покроет?!

— Слышь, убыточный, тише будь. Я тебя сейчас так покрою, что не отмоешься. Гони, говорю, ту корзину!

— Ту? Семьдесят. Попрошу вперед.

— Не гнили, гербицидник, — вежливо предупредил Луня. — Который уже раз убеждаюсь, что по нормальному с людьми нельзя. Пока забор не проредишь, разговаривать бесполезно. А ну, предъяви товар лицом! Фуфло будешь другим совать. Со мной не пролезет…

Мимо, едва не споткнувшись о его задиристо отставленную ногу, проплыли две до боли знакомые фигурки и, если бы не рыжеволосые гривы, венчающие их головки, Луня готов был поспорить на свою избранницу, что знает, кому принадлежат эти эксклюзивные переходы от осиных талий к округлым дугам бедер.

— Стейси?! Тигси?!

Шествующие дамы обернулись. Недоуменно переглянувшись, они синхронно поправили строгие затемненные очки и защебетали на незнакомом карманнику языке.

— Sta parlando con noi?[179] — Изумленно предположила одна.

— Mi pare che il signor si sbaglia[180]. — Добавила вторая.

Луня растерянно просканировал изумленные смуглые мордашки, отдающие теплом аппенинского светила. Курьезность ситуации выдала взметнувшаяся к затылку рука.

— Пардон, обознался.

— Non fa niente. Ti auguro tanto bene, ragazzo[181], — хором попрощались иностранки и, не позволив опомниться, щебеча, упорхнули к зданию аэропорта. В дверях они вновь оглянулись, молниеносно провели рекогносцировку местности, послали дорвавшемуся до последней корзины сеньору обворожительные улыбки, и скрылись внутри.

— Настоящий Ромео! — вдохновенно выдохнула Стейси.

— Такой себе, ничего. А Джульетту ты видела?

Они рассмеялись, представляя с какой легкостью откормленная домашняя курочка угодила в силки, расставленные опытным птицеловом.

Суетливый шум фойе перекрыло сообщение о начале регистрации на транзит «Амстердам — Неаполь». Шайба, сдав багаж, ждал в условленном месте. Его унылое лицо, загримированное под типично средиземноморский облик, застыло под миллиметровым слоем тонального крема в плаксивой мине.

— Гришенька, чего ты?! — испугалась Тигси. — Впереди новая жизнь, свобода, деньги — разве не прекрасно?

Показывая, что все утешения напрасны, Григорий поднес к глазам кружевной платочек.

— Не плачь, папик, — подключилась Стейси, поглаживая друга по плечу, но искреннее сострадание еще больше растрогало сентиментальную натуру и вместо слез, подразумеваемых брызнули настоящие.

— Ну вот, разве с таким настроением можно ехать? Итальянская таможня грусть не пропускает.

— Деточки мои, — Шайба уже не плакал, а тихо рыдал. — Я люблю его и, боюсь, не перенесу разлуки.

— Брось, миленький… Мы же всегда рядом, — наперебой затараторили девушки. — Другого выхода у нас нет, ты ведь знаешь. Торжественно клянемся и обещаем заботиться о тебе, — хором заключили они и рассмеялись.

— Да? — посчитав момент наиболее подходящим для решения актуальнейшего вопроса, Григорий мгновенно осушил слезы и с обидой уставился на рыжеволосых куколок. — А кто собрался сбежать из Неаполя на Капри?

— Ты знал?! — в один голос пропели воспитанницы.

— Что же я, по-вашему, — никчема, не способная связать воедино обрывки перешептываний и телефонных разговоров? Предательницы!

— Милый… — они накинулись на него, закружили и заставили чуточку просветлеть. — Капри — это наша мечта, и мы с радостью поделимся ей с тобой, если захочешь продать свою студию. Нам теперь незачем работать.

Поползновения лишить последней отдушины привели Шайбу в чувство.

— Порно — это не работа, а искусство! Моя жизнь! Единственный оставшийся оргазм… эстетический.

— Вот видишь…

— Ничего не вижу, — пожаловался Григорий, ибо его взгляд вновь застлали слезы. — Вам хорошо вдвоем, а как я без Ромочки?

— Купим тебе самого горячего итальянца…

— Двух, — поправила Стейси.

— Ой, горе мне, горе, — запричитал Шайба, размывая влагой грим в уголках глаз. — Умру на чужбине без любви…

— Так, все. Хватит, — отвергла безысходность Тигси.

— На посадку! — скомандовала Стейси и девушки подхватили упирающегося папика под руки. Требования предоставить возможность сделать последний звонок, вызвавшие небольшую заминку у входа в транзитный терминал, были безжалостно проигнорированы. Спустя четверть часа в безоблачное небо взмыл белоснежный Боинг и, взяв курс на юго-запад, заставил трех своих пассажиров грустно-счастливо улыбнуться…

* * *

Лом выбрал последний ряд кресел зала судебных заседаний, но и это не смогло сгладить странное ощущение. Серый чувствовал себя не в своей тарелке. Сам по себе непривычный ракурс помещения, к тому же лишенный «светофильтра» металлических прутьев, клеткой окружающих скамью подсудимых; приветливые к нему, слушателю, лица конвоя; возможность при желании развернуться и уйти — все это упрямо толкало к мысли о какой-то нелепой ошибке, исказившей время и пространство. Поэтому он сидел, сжимая в карманах холодные ребристые оболочки, и был готов в любой момент, если вдруг постановщик сегодняшнего шоу опомнится, настоять на именно таком ходе событий, который вполне его устраивал.

Монотонный голос судьи, зачитывающего приговор, креп с каждым словом. Выслушав определение меры наказания в 15 лет лишения свободы, зал протяжно вздохнул и, смакуя детали развязки, воззрился на осужденного. Тот, обхватив голову, уткнулся отрешенным взглядом в пол и едва слышно простонал.

— Мазин Макар Сергеевич, все ли вам понятно?

Несколько долгих секунд вопрос пробирался в сознание, потом вывел из оцепенения и заставил подняться. Макар обвел редких зрителей пустыми глазами, оживился было при виде Серого, но, не получив моральной поддержки, беспомощно понурился.

— Да, мне все ясно.

Лом медленно разжал пальцы, вытащил побелевшие от напряжения кулаки, откинулся на спинку деревянной скамьи и задумался. Где-то в душе шевельнулись ростки сочувствия и стоило большого труда заставить их вновь пожухнуть. Послание, переданное померклым взглядом стукача, в озвученном варианте гласило примерно следующее:

«Я сделал все от меня зависящее. Простите… и помогите, если простили…»

— Да пошел ты, — злобно прошипел Серый и покинул зал.

У машины, разгоняя тоску ожидания сигаретным дымом, скучала его новая, вернее старая, заново обретенная подруга. Лукаво щурясь своему любимому, едва не сбившему на крыльце c ног здоровенного омоновца, она поспешила навстречу, но волнение было напрасным. Облаченный в бронежилет верзила дрогнул перед властным выражением лица и, причислив Лома к представителям судейского аппарата, извинился. Наглость Серого не имела границ. Приказав подать начальнику управления рапорт о происшедшем столкновении, он похлопал спецназовца по щеке и в ответ на немой вопрос удивился:

— Я? Не подлежит разглашению. А начальство уведомят… Здравствуй, дорогая. Заждалась?

Они, обнявшись, побрели к спорт-купе, чье памятное приобретение до сих пор снилось в кошмарных снах управляющего автосалоном. Босоножка нетерпеливо всматривалась в чеканный профиль любимого и не выдержала:

— Сколько?

— Под завязку, — Лом не любил обсуждать не свои дела, но причастность к крутому витку чужой судьбы позволяла конкретизировать: — Пятнадцать.

— Почти треть жизни. Наверное, этого будет достаточно, чтобы поумнеть.

— Есть нечто, что нельзя мерить временем. Иногда один час меняет нас сильнее десятков лет. В любом случае всё, что от семи и выше — уже трагедия и свой отпечаток она оставит. Прочее зависит от него самого, окружения и обстоятельств. Можно так ничего и не понять…

— Как бы ни было — это шанс. И куда лучший конец, чем попросту гнить в земле.

Серый отказался от полемики. Бесполезно. Кто там не был, тот никогда не поймет… Никакие самые красноречивые уста не донесут даже сути судьбоносной истины, постичь которую возможно лишь долгими годами самопознания, там, где даже в толпе переполненного барака ты все равно одинок, словно посреди пустыни…

— Была?

Ее губы изогнулись в торжествующей улыбке.

— Можешь меня поздравить, коллега. Отныне северный район под моей опекой. Предупреди своих, чтоб не нарвались. Их новая мамочка будет пристрастной, но справедливой.

— Почему ты? Так вдруг и сразу… — Лом отогнал дурные подозрения и пустил мысли в другое русло. — Северный район не подарок…

— Ну это уже моя забота. А почему я? Не знаю. Не все же тебе, аферюге, доверять. Тем более территория, где сплошь барыги. Кристалл быстро ухватил мою идею.

— Какую идею? — насторожился Серый, страдающий аллергией на разговоры за спиной. — Кристалл баб на дух не переносит. Как вы спелись?

— Тормози — и-и, ми-и-лый, — нараспев предостерегла Ляля. — Не нарывайся на неприятности.

— Что может быть хуже заговора? И вообще, большей неприятности, чем ты… — договорить Босоножка ему не дала, шутливо ударив ниже пояса.

— Молчу, босс, молчу… а все же?

— Пусть у меня язык отсохнет, такому ревнивцу исповедоваться… — многие подробности своей неординарной юности Ляля сознательно умалчивала, тем более что они не принадлежали только ей. — Да не дуй хобот. Просто договорились. Сейчас куда?

Решение созрело спонтанно, и Лом категорично определился, что, во-первых, терять ее, неуправляемую и ужасно самостоятельную, он не хочет и поэтому не далее, как завтра сделает предложение, а во-вторых, сейчас он помчит на рынок, забьет багажник до отказа и отвезет все это в тюрьму тому, кому по логике вещей делать этого не стоит…

Вой сирены скорой помощи разбудил тревожное предчувствие, что планам не суждено сбыться…

…Возвращаясь, люди в белых халатах уже не торопились. Серый потянул за рукав молодого фельдшера, отошедшего к киоску купить сигарет.

— Спасли?

Тот виновато развел руками.

— Поздно. Вскрыл артерию. Медицина при такой потере крови бессильна…

«Бессильна… И не одна она, — думал Лом, направляясь к машине. — Мы все иногда бессильны перед выбором жить или умереть. Допущенная однажды слабость приводит к обстоятельствам, решающим все за нас, будто мы потеряли доверие и вместе с ним все прежние права на самостоятельность. Кажется, это называется «…Мне отмщение и Аз воздам…» — он подставил лицо порыву теплого ветра.

— Ну а мы еще живем… Значит нам еще доверяют…»

* * *

Итальянская миграция Шайбы, прошедшая тихо и незаметно, без торжественных проводов, прощальных речей и уверений в незыблемой дружбе, которой нипочем расстояния, порождали в Романе комплекс вины. Какой никакой, но Григорий был другом, получившим в душе Башмака после предательства Макара и резкого повзросления Луни особое место. Однако возвратить все и исправить что-либо уже было невозможно. Роман остался совсем один.

Разлучную депрессию усугубляли наглейшие посягательства на личную свободу, подкравшиеся из тыла, откуда их не ждал и толкающие туда, где быть вовсе не хотелось.

Ежедневные дискуссии с Кристаллом продолжались вторую неделю. Яблоком раздора стало предоставленное Бессмертным-старшим кресло регионального главы отдела развития бизнеса и предпринимательства. Атмосфера уговоров, носящих видимость консультаций, накалялась с каждым туром и тем не менее все говорило о том, что стороны идут к неизбежному консенсусу.

— Я же ни бум-бум, — запальчиво возражал Башмак, прикрываясь главным аргументом своей защиты, однако беспроигрышный козырь вызывал лишь снисходительные улыбки.

— Не вопрос. Обучат, помогут, подскажут.

— А моя шпана?! — метался Роман, зажатый бескомпромиссностью в глухой тупик.

— Выросла шпана. Обходится уже без подгузников и продленки. Будем присматривать, а большего и не требуется. — Кристалл прищурился и неодобрительно покачал головой. — Не надо спекулировать отеческими чувствами. Ты же своей шпаной в последнее время даже и не интересовался.

— А чего ему интересоваться, если мысли блуждают от юбки к юбке, а теперь новой амурной волной и вовсе укрыло, — разжигал страсти Сэмэн, обычно занимающий во всех спорах принципиальную позицию ревностного моралиста-нормативиста. — Запереживал… Проблемы братвы нынче в кабинетах разрешаются, а не на стрелках у «стекляшек». Только чтоб это понимать, надо о чем-то еще думать кроме баб.

— Какие бабы?! — отпирался Башмак. — Ну какие бабы?

— Тебе виднее, — мрачно ответил Юрий. — И тебе же лучше, если среди них нет Татьяны.

— Лучше-лучше, — подтвердил Сэм. — Но наши предостережения напрасны. К Танюхе он остыл. Вектор душевного порыва устремлен прямиком к агенству «Беверли Хилс»

Кристалл навис над Романом, как коршун над цыпленком.

— Значит, омытое счастливым детством чувство к Неотложке… — джентльменская прямолинейность подразумевала встречную откровенность.

— Угасло, — подсказал Сэмэн.

— Угасло, — со вздохом согласился Роман. — Что ему еще осталось, если вы кислород перекрыли. Остались друзьями, — он взглянул на часы и подскочил. — Ну вот, из-за вас уже на свидание опаздываю.

— Попался! Я говорю одни бабы на уме.

— Ладно тебе, Сэм, — взмолился Башмак, всем видом показывая, как жизненно важно ему немедленно отбыть, но тем самым подарил оппонентам прекрасный повод для шантажа.

— Ты присядь, брат, не мельтеши, — по-родственному наказал Юрий, и понимающий все с полуслова Сэмэн силой усадил Романа обратно. — Любовь всегда авторитетна, но приоритет общего над личным еще уважаемей. И кто ж ваша новая избранница, отпрыск Капулетти?

Башмак расплылся в глуповатой улыбке.

— Маша Григорьева… — проникновенно выговорил он и украдкой проследил за реакцией. Вполне предсказуемой, а потому воспринятой с победным авансовым просветлением.

Братки и в самом деле очень удивились. Вице-мисс Мира, любимица всего города, дочь директора рынка и просто необыкновенно красивая девушка — приз был на грани фантастики и обещал такие же сногсшибательные перспективы. Кристалл сразу начал изыскивать варианты как использовать сей подарок судьбы, а Сэмэн, ущемленный неслыханным успехом своего молодого соперника по женской части, остро ощутил жажду мщения и, оросив горло лафитничком водки, принялся прощупывать почву.

— Когда успел? Небось, дальше поглаживаний по ручке не зашло? Может познакомишь?

На помощь заёрзавшему от агрессивного напора счастливцу, Юрий подоспел вовремя. Еще чуть-чуть и Роман бы спекся под обещающим каюк идиллии взглядом.

— Сэмэн, забудь. Сдается мне, эта история закончится таинством венчания, а засматриваться на жену брата — как не по Божьи, так и не по-людски.

— Какого тут смотреть? Я, может, совсем наоборот — себя показать хочу. Познакомиться со знаменитостью. Получить на всю жизнь впечатления. Увековечить их на фотографии. На пляже в Сан-Марино…

Башмак онемел от ужаса и жалобно скосил глаза на Юрия. Тот вяло прочел Сэмэну нотацию.

— Съемки на курортном фоне портят отношения. К тому же ты не фотогеничен.

— А я зароюсь лицом в ее волосы…

— По-моему, мы отвлеклись от основной темы. Так что, Рома?

Выжатый как лимон, Башмак терял последние опоры.

— Даже не знаю. А Луня? А братва? Что они скажут?

— Все всё поймут. Луня тебя поддержит. Он же станет преемником и будет заботиться о подрастающем поколении.

— Луня?!

— Да, Луня, — твердо настоял Кристалл. — Он остепенится. Это вопрос ближайшего времени. Средства достижения этой на первый взгляд несбыточной цели пока держались в строгом секрете. Проделано было уже немало и вот-вот пресс спланированных мероприятий заставит неисправимого шалопая пойти на неслыханную жертву.

Изначально задача казалась заговорщикам невыполнимой. В случае удачи Сэмэн клялся дать на год обет воздержания, Неотложка — вернуться к оставленной некогда аспирантуре в педагогическом университете и устроиться на работу в школу. Первоначальный план спаять Луню в полезную связку с Джи Суанем и сковать прыть молодого крепкими цепями восточного воспитания потерпел крах. Конфликт поколений уже ко второй минуте заключенного союза достиг критической массы, неподъемной по утверждению Татьяны писательским талантом Тургенева. Посему, не мудрствуя лукаво, решили применить старый испытанный способ — женитьбу. Невесту подыскивали энергично, но кропотливо. Избирательная триада утвердилась в составе Кристалла, Сэмэна и Неотложки, потому требования к кандидатке выдвигались столь компетентным консилиумом самые серьезные. Татьяна сватала свою подругу, состоявшуюся, уверенно воссевшую на вершину Парнаса поэтессу; Юрий склонялся к внучке Вора Калужного; но Сэм не был бы Сэмом, если бы не раскопал информацию о личности, подходящей своими уникальными параметрами всем. Брошенный на стол колоритный журнал «Consigliori» заставил высокое жюри затаить дыхание. Мартовский выпуск раскрылся на светской хронике, и палец уголовника твердо вонзился в нежное личико типичной папиной дочки, которая в ходе дальнейшей презентации выявилась единственным ребенком одного из вице-премьеров. Ее лучисто-девственный взгляд произвел необыкновенный эффект, что и заложило основу в успехе окончательного выбора. Крыть претендентку было нечем: класс фортепиано при консерватории, участие в «Роллан Гарросе», законченная месяц назад МБА, кандидатская в области психологии. Ничего не подозревавший Луня получил короткий отпуск, досье, партийное задание в ультимативной форме «Надо!» и, не зная броду полез в обманчивые воды столичной богемной жизни. Расчет предприимчивого трио оправдался. Категоричный отказ принять в лоно высокопоставленной невесть откуда взявшегося бастарда с неопознанным прошлым возбудил в самолюбивом карманнике дух противления и безмерное желание поставить возомнивших о себе родителей на указанное им, Луней, место. Так на дрожжах амбиции забродила вполне искренняя любовь. Что-что, а доказывать кто есть кто в благоприятном для себя свете молодой человек был готов всю жизнь. Заключительную фазу хэппи энда взял на себя выписавшийся из больницы Клим, и в отстроенной заново «Старой Фортеции», ставшей выше на второй этаж, с утра до вечера парил, жарил и варил, изнемогая от тягостного бремени ответственности за пышность двух предстоящих свадеб…

— Что ты там, Сэмэн, — очнулся от воспоминаний Кристалл, — за Адриатику базарил?

— Билеты пропадают, — живо откликнулся тот. — А одному не с руки ехать. Эх, а может подарить бы их кому за смирение…

Башмак обречено всхлипнул, на мгновение зажмурился и, поправляя галстук, вырос над столом.

— Господа… Как вам новый начальник отдела?

— Вот еще жилеточку бы… — критически протянул Юрий.

— Из Сан-Марино, — поддакнул Сэмэн, и все дружно расхохотались.

* * *

Спустя неделю после свадеб, бурей пролетевших по размеренной жизни города, Татьяна прошла по пустынному вестибюлю, посматривая на прикрепленные к дверям таблички, и наконец остановилась у той, которую искала. В голове шумел океан сомнений, грудь стесняло волнение, но вспомнив вчерашнюю непреклонность Кристалла, разметавшего робкие попытки отложить обещанное с последней четверти до начала нового учебного года, улыбнулась и почувствовала себя уверенней. Большое зеркало в конце коридора отражало симпатичную молодую женщину, чего там скрывать, потрясающую в своем новом амплуа. Подобранные волосы, деловой брючный костюм с довершающими стильный облик строгими простенькими очками, минимум косметики и вытекающий суммарно максимум одухотворенности. Смелей!

Она насилу переступила порог светлого просторного класса, стараясь не слышать не по годам колких реплик, сделала несколько шагов, опустила портфель на край учительского стола и огляделась. Двадцать пять пар глазастых озорных первоклашек, раскрыв рты, пристально следили за каждым ее движением.

— Здравствуйте, дорогие мои.

— Здра-а-вству-у-у-йте!!!

— Садитесь, пожалуйста.

Уняв дрожь в руках, Татьяна осторожно извлекла большую красочную коробку и вопросительно воззрилась на ребят.

— Это еще что? — донеслось подозрительное откуда-то с галерки.

— Это? Это… А скажите мне, милые, кто из вас не любит шоколадные конфеты?

«1-Б» ответил дружным молчанием. На мгновение она растерялась и, обдумывая где допустила ошибку, прикусила нижнюю губу. В следующую секунду ее лицо осветила догадка.

— Хорошо. Тогда может быть признаетесь, кто любит?

Многоголосое «Я!» облетело всю школу. Перепуганный директор пулей вылетел из кабинета и помчался на шум, сетуя, что поддался уговорам новенькой неопытной учительницы, и отправил ее на растерзание самому отпетому классу, поменявшему за полгода уже третьего педагога, в рискованном одиночестве. Однако, обманывая предчувствие об очередной жертве отчаянных сорвиголов, гул медленно стихал, а когда «скорая помощь» наконец добралась к месту экзекуции, все признаки происходящего людоедства и вовсе исчезли.

Дверь была чуть приоткрыта. Узенькая щель явила волшебную идиллическую картину. Вместо крови на щеках шалопаев темнели шоколадные разводы, а восторженные горящие глазенки жадно уставились на Татьяну Владимировну, рассказывающую о необыкновенном мире знаний…