— Почему? За что? — взывал он скорее к самому себе чуть позже, вечером того же дня, дублируя внутренний диалог едва заметным шевелением губ. Они прогуливались с Евгением в Измайловском парке. Урка дипломатично помалкивал, позволяя спутнику самостоятельно отыскивать выход из многоступенчатой логической головоломки: пожимал плечами, когда Юрий требовательно заглядывал к нему в глаза, и старательно отводил взгляд в сторону либо себе под ноги, прислушиваясь к недовольному шороху молодой травы, приминаемой подошвами туфель. Кристалл не унимался:

— Может и зря развожу эту квадратуру круга… Да только не покоится мне… Нет, ну какого черта, а?

— Ты, Юрок, на Прыща-то не сетуй, не надо. Может, он оттого и взъелся, что сам недавно через такое решето просыпался, куда там муке… Мы ведь тогда на нем живого места не оставили, расщепили так, что Резерфорду и не снилось. А знаешь, почему сошлись во мнении?

— Догадываюсь. Свежо еще предание…

— Да нет, Юрок, не в офшорах дело.

Евгений улыбался, украдкой любуясь бессильным замешательством друга — явлением крайне редким, а когда повернули обратно, заговорил, после каждой фразы тихо и тяжело вздыхая.

— Прыщ — он ведь человек ого-го какой знатный оказался. Это среди нас он бородавка на носу, а в миру все знают его как Карабасова Ивана Демидовича — дипломированного гуманитария, кандидата наук, правозащитника и талантливого… политика.

— Чаво?! — выпучился Кристалл.

— Чаво-чаво, — заворчал Вор. — Политик — не олень какой с Сириуса, и не пялься на меня так. Не порожняки двигаю — нардеп он, в Госдуме пашет. Эх, а какой оратор — второй Квинтиллион… Второй, в смысле после тебя. Век не забуду, как он краснопузых с трибуны парламентской разнес в пух и прах, стоило тем на сборище прошлом об указе против братка, нашего организованного заикнуться. Небось, думаешь, Вор — и все, кроме дома казенного, чуждо должно быть? Нет, мура это. Ежели мы своих поближе к флагману не протолкнем, то завтра…

— Нам одни галеры останутся. Так что ли понимать тебя, Евгений? — ехидна возмущения, породившаяся внутри Юрия, металась в ярости и норовила выпрыгнуть наружу.

— Ой, молодежь! Усы топорщить, рычать, хвостом о земь бить — сплошь тигры, а вперед посмотреть здраво — кроты кротами.

— Куда? Что там видно? Не ровен час, с такими наворотами в подходе скоро мажоритарные округи с бюллетенями заведем?

— Заладил… — поморщился Евгений. — Шире, шире смотри. У нас вначале тоже разногласие возникло, консерваторы с оппозицией на дыбы встали от такой новации, когда Прыщ обрисовал стратегические перспективы. Двадцать часов кряду кумекали, чтоб не опарафиниться, и до сих пор втихаря друг от друга пальцы крестиками держим. Дескать, понарошку, чудо, исключение. А оно, понарошку это, столько добра уже принесло, что дурного слова ни от кого не услышишь. Прыщ почти всех из семьи воровской на волю повытягивал. Звездам рвы по периметру власти нарыл — не перепрыгнуть, до интересов наших не дотянуться. Да и лавэ* там, в верхах, сподручней чистить. Так что, Юрок, политика — дама хоть и капризная, но нужная. Тем более сейчас, когда людей насилу разъединили и воздержание визами-таможнями устроили. Какая страна была! — Америка в штаны ложила. А теперича что? Все, кому не лень, в кулак хихикают над идиотами, державу угробившими. Единицы независимости нажрались, а остальные в кандалах суверенитета и с голодухи пухнут. Русский язык — проходной балл в мировые сокровищницы науки и культуры — объявили, чучмеки, врагом номер один. Хорошо хоть феня блатная дышит свободно покамест, но и тут желающих валом приватизировать, под свой флаг подвести. Выкусят! Они себе территорий наделили, столбиков понаставили, во дворцах засели и плетут, шелкопряды, интрижки. Только мы на них не ведемся, преступный мир в позоре дележном не участвовал и не собирается. Едины мы. На том стояли и стоять будем. В любую тюрягу заедь, будь то Городище на украинской западен- щине или Ош киргизский — кто бы не чалился там: татарин, узбек, русский или белорус — все на одном великом и могучем общаются и знать диалектов местных, в моду с развалом вошедших, не хотят. Вот она, правда! Люди сами, без референдумов вшивых, выбор делают, а на верхах слепыми прикидываются. Тьфу, тошно слушать: Церковь и ту делить начали, на православие национальности вешать. Эх, Кристалл, да неделима земля русская, и вера в Господа нашего едина! А ты носом воротишь… Может оно единственно правильно, что брат наш в политику вхож стал. Временем оправдано, чтоб молодёжь потолковей в сеймы, рады и соборы села вместо зон. Разве не та же это польза семье и всему люду дома нашего?

— Не так все просто, Евгений, — сопротивлялся Юрий. — Будет толк или нет — узнаем, люди скажут. Кому по тяге, пусть тасует в политику. Лишь бы плюсы в минусы не обернулись. По Имени ударит сильно, а это вред недопустимый. Лично меня выворачивает уже от одной мысли об этих симпозиумах.

— Тю… привыкнешь, — урка обнял Кристалла за плечи и зашептал с такой горячностью, будто вопрос решен и осталось пару пустячных советов. — Думаешь, мне по тяге? Ничего, жертва есть жертва. Ты у нас человек серьезный, видный. Президент Федерации. Владелец завода. Да с таким набором в ГосДуму как Инцитат вскочишь. То да се, пока у трибуны потолкаешься — там плечи крепкие всегда требуются, примелькаешься, раз — закон какой об амнистии, два — указ о дифференциации наказаний, глядишь — и пойдет дело!

Юрий недобро покосился на то, как Евгений потирает руки, и упрямо замотал головой.

— Ну уж нет. Все, что угодно: в тюрьму ли, в лагерь колымский, на пожизненное — но от позора избавь!

— Что?! Позор… Где?! — Вор даже огляделся. — Когда я кому позориться предлагал? Тоже мне позор нашел. Позор в том, что депутатскую репутацию пропивают и совесть за грош продают, а народ это видит. Да в жизни, может, и нет кресла более высокого по чести. Избранник народа! Ух! — Евгений вскинул вверх крепко сжатые кулаки, видимо символизируя силу, сокрытую в избитой фразе. — Так что поберегись бочки на парламент катить и с выводами не гони мочить. Присмотрись, в кругах нужных оботрись, а через год, уверен, столкуемся. Вот Прыщ, красавец, такое нам обещал — дух захватывает…

В ужасе ускорив шаг к замеченным впереди благородному очертанию верного «Паджеро» и фигуре, пожалуй, впервые опоздавшего на помощь, Сэма, Кристалл облегченно отбивался от мыслей, атакующих и без того пошатнувшиеся устои мироздания.

«Может, это шутка такая? Непохоже. Но почему я? Не-ет, на депутатское мясо себя не отдам, — от лицезрения благодушной физиономии Сэмэна, постепенно вырисовывался гениальный план. — «Кепка — это так демократично…»