Месяц спустя Вор Евгений высказал братьям желание видеть Кристалла среди них равным… В тот день на воровской сходке собралось свыше сорока Имен. Каждый считал своим долгом присутствовать при столь незаурядном событии. Весть о положенце, добравшемся к вершине как-то чересчур просто, не сорвавшись ни разу на отвесном склоне опасной бродяжьей жизни, заставила повидавших виды урок покинуть родные вотчины и собраться в самой большой комнате московской малины.

Юрий томился за дверью. Второй час Евгений скрупулезно доводил до сведения братьев достоинства положенца Кристалла. Когда ему напоминали о молодости протеже, он рассказывал об остроте ума и не запачканной воровской пристойности любимца, не по возрасту мудрого. Когда присутствующие сетовали на отсутствие за спиной претендента важной тюремной школы, Вор убежденно говорил о многократно доказанной дерзости и вместе с тем отзывчивом сердце, позволяющих сейчас имени Кристалла быть у всех на устах. Говорил также о братве, сплотившейся вокруг положенца, — шпане, идущей в ногу и наступающей им, старикам, на пятки, — как о достойной смене, с которой необходимо считаться. Не забыл вспомнить и о Викторе, еще задолго до смерти своей пожелавшем видеть ученика среди Воров.

Продолжительное вступление окончилось доброжелательными кивками всех собравшихся, и тогда пригласили Кристалла.

Урки жадно воззрились на гладко выбритое лицо, источающее обаятельную непосредственность хулиганистого философа. Одна за одной бежали секунды. Ни звука. Безмолвие было хорошим признаком — оно означало бесконфликтность интересов, претензий и вопросов, а значит, за неимением их не было ни сомнений, ни протестов. Евгений бросил уже на Юрия победный взгляд, когда тревожно заскрипела деревянная скамья под чьим-то грузным телом.

— Я — Вор Прыщ, — донеслось откуда-то из задних рядов, — и у меня интерес к тебе имеется, Кристалл.

— Тогда ответ за мной, — напрягся положенец, почувствовав в интонации скрытый подвох. Зацепить-то было не за что, разве…

«Спокойно. Не наворачивай лишнего. Он не может знать. Наш разговор с Евгением тоже. А вдруг… Но кто? Не Евгений же. Машенька с Дашенькой? Нет, это невозможно…»

— Почему скрыл правду от нас, братьев, — порывисто отчеканил Прыщ, взвинчивая тон с каждым словом, и последнее прозвучало, как щелчок кнута. — … Воров?

Заледенело под ложечкой. Единственный раз примененный риторический прием — фигура умолчания — должный по мнению Юрия вызвать у Воров одобрение, вылезал боком. Но каким образом удалось узнать о недомолвке и превратить ее ныне в щекотливый компромат?

Урки быстро между собой переглянулись и, заинтересовавшись, подались вперед. По существу, Прыщ задал вопрос, хитро облаченный в шкуру интереса, и имел на то право.

Заложив руки за спину, Кристалл отыскал глазами вопрошающего, принял вызов и, смешав недоумение на лице с уверенностью в голосе, возразил:

— Скрыл правду? Разве я поступил где-то некрасиво?

— О какой еще красоте говоришь, Кристалл?

— О нашей, связанной с правдой.

— Поясни, — нахмурился Прыщ, не ожидавший в прямолинейном разговоре софистского поворота.

— Попробую, — Юрий, собираясь с мыслями, опустил взгляд, — и, если можно притчей. Воры, охочие до мудрствований, одобрительно закивали. — Жил-был один художник — неважно как его звали — который жаждал обретения настоящего мастерства и мечтал отобразить на холсте истинную Красоту. На вопрос как достичь такого искусства, его учитель печально улыбнулся и ответил, что это долгий трудный путь, доступный только самому упорному и честному, ибо сначала необходимо познать Правду и потом, самое главное, остаться ей навсегда верным, так как ее секреты служат единственными ключами к пониманию тайны Красоты. Художник послушался и дал торжественное обещание не изменить поставленной цели. Боясь ошибиться в выборе натуры, ведь чужая Правда часто оказывается ложной, он решил рисовать то, что ему хорошо знакомо и близко — себя, то есть. Потекли однообразные дни. Начинал ранним утром, к вечеру заканчивал автопортрет и, счастливый правдивейшим сходством, ложился спать, но каждый раз, когда просыпался и смотрел в зеркало, видел, что Правда исчезала: написанное вчера всегда отличалось от него сегодняшнего и приходилось вновь браться за кисть — иногда менять блеск глаз, иногда чуть подправлять уголок рта… Так незаметно бежало время, а конца разгадки Правды и не предвиделось, напротив, работы все прибавлялось, ибо теперь портрет требовал все больше исправлений, и до поздней ночи художник дорисовывал новые морщинки, проводил на волосах серебряные нити… С грустью он убеждался, что его искусство все дальше и дальше от Правды, а с ним и от Красоты: лицо на портрете давно потеряло прелесть молодости и становилось только уродливее. Грусть постепенно переросла в отчаяние, однако художник, следуя клятве, по-прежнему целые дни проводил у холста, проклиная собственную бездарность и совет учителя, превративший его жизнь в бесполезное занятие.

И вот однажды, спустя еще несколько лет, художник, проснувшись, уже не смог подняться с постели. Он посмотрел на свой портрет и с последней надеждой перевел взгляд на зеркало, но в этот момент глаза его заволокла предсмертная тьма. Надо было оставаться честным. Старый мастер подтянул стоящий у кровати мольберт, нащупал у изголовья факел, сбил с него копоть и покрыл холст толстым слоем чернеющей сажи. Потом горько заплакал о своей неудавшейся единственной работе, о напрасно прожитой жизни, и умер.

Когда пришли готовить его к погребению, один из похоронщиков случайно задел локтем законченный холст и, разглядев под сажей фрагмент какой-то картины, аккуратно оттер чернь ветошью. Перед людьми предстал прекрасный портрет, исполненный такого искусства, что уродства изображенного на нем старика никто не заметил. Оно исчезло в Красоте истинного мастерства, достигнутого ежедневным постижением Правды…

Пауза затянулась. На лицах Воров пролегли трагические складки сопереживания, ибо каждый узнал в притче неповторимый образ Виктора, однако пласт смысла уходил слишком глубоко, чтоб можно было самим, без помощи рассказчика, извлечь его целиком, не расколов на множество мелких осколков — трактовок.

— Вот и я, — продолжил Кристалл, — не стоял бы здесь и сейчас, перед вами, если бы хоть однажды уклонился через неправду от красоты. Я позволил себе не упомянуть о налете, случившемся при прошлом посещении, по причине, неразрывно связанной со стремлением избавить старших братьев от пустых переживаний по изжившему актуальность событию. Моя, — выделил он, — проблема была положительно разрешена с помощью Сэмэна и, как я посчитал, не стоила воровского внимания, ибо помимо моей персоны всегда найдутся люди, поболее нуждающиеся в чуткости старших братьев.

Несколько мгновений — и сначала Калужный, а после него и остальные, расслабили спины, занимая прежние удобные позы.

— Твоя проблема? Мы говорим о воровской кассе и чей-то недосмотр… — Прыщ, браток, подай назад, — лениво протянул Вор Филипп. — В ногах уж точно правды нет.

— Как скажешь, брат, — недовольно откликнулся тот, подчиняясь. Едва уловимая вспышка ненависти промелькнула в его глазах, и Юрий, не отводивший от оппонента пристального взгляда, хорошо зафиксировал этот огонь и сразу понял, что рано или поздно столкновение произойдет…