«Погода. Одно словечко, а сколько таит в себе смыслового разнообразия! Это вам не климат, не пояс субтропический или еще какая тупая условность… Погода всегда с человеком и своими переменчивыми капризами не дает забывать о себе. Да-а-а… Иногда она снисходительна к нашим возможностям и позволяет делать себя, как это бывает с погодой в доме или в жизни, иногда безучастна к людским желаниям, как затяжное ненастье за окном, и „делает“ нас. И мы всю сознательную взываем к ее милости и ждем что называется у моря погоды…»

Философия Виктора пополняла семантический список еще одним понятием: погода на душе. Так он подтрунивал над собственным настроением. Обычно оно, подчиняясь предъявленным требованиям, выдерживалось ровным и солнечным. Случалось, портилось, заволакиваясь хмурыми тучами как в непогожий день осенней порой. А время от времени, бывало, не просто ухудшалось, а совсем отбивалось от рук, занося до макушки январским снегом, как, например, сегодня. Сигналом бури послужила налетевшая вчера вечером необъяснимая тревога, и донимавшие с утра ломота в суставах и тяжесть в теле явилась прямыми причинно-следственными факторами приближающегося бурана. Органический барометр падал к нижней отметке. Отвлечься не помогли ни музыка, ни чтение. Отложив в сторону «Иностранку» Довлатова, старик под арию Хосе из оперы «Кармен» бороздил домыслами таинственные воды своей психики, пока наконец не напоролся на айсберг Тоскливых Умозаключений.

«Ну что, волк Ларсен? — иронично злорадствовал дед, шевеля под одеялом ледяными пальцами ног, якобы и в самом деле подмокшими от хлынувшей из пробоины арктической водицы. — То-то. Лежи, братец, не рыпайся. Что-то произойдет — это, бесспорно. А вот что именно — этого нам, примитивным существам предугадать не дано. Точка. Мы толком и предчувствовать-то не можем, да и где нам? Ангел на одном плече сидит, бес на другом и шепчут каждый свое в человеческие уши. Поди тут разберись в наслоении подсказок что мерещится и от кого совет идет — от Бога или Сатаны. С человечешки что взять? — устал от двусмысленности и осознанно превратил интуицию в суеверный рудимент. С понтом отгородился от всех. Ага, держи карман шире… Только себе хуже и сделал, дар такой отвергнув. Вот братья наши меньшие чудеса какие вытворяют. Коты дорогу домой находят, собаки воют, за версту неприятности чуя, даже рыба аквариумная, уж на что дуреха и то землетрясение предсказывает. Эх… а мы, двуногие, только тяготиться смутой сердечной и можем, ни хрена по сути, не понимая… Предполагать беду — велика ли заслуга? Ляпнул дурость какую, что со страху взбрела, да с видом умным — и все, на большее не способен. И темноту свою на ясное натягиваем как презерватив. Философия и математика уж на что науки разные, а язык до абсурдности схожий: «больше», «дано», «область неопределенности». Потом такими же корявостями определяем высокое и духовное: Бог, мол, это совокупность случайностей, которые объективно вовсе не случайны, а заведомо определены. Софисты ерундисты… «Камо грядеши»

Звонок в дверь оборвал ворчливую самопроповедь.

— Иду-иду, не трещи, — наказал Виктор нарушителю тревожного покоя. — «Юрий, наверное. Кто еще примчится в такую рань? Небось, опять сомнения раздирают, сердечного…» — с ехидцей подумал дед, припоминая эпизод из далекого прошлого. Юрчик тогда, начитавшись бульварной несуразицы, с остервенением молотил в его дверь невзирая на предрассветный час. Какой никакой сон был безжалостно испорчен и старик, открывая, мечтательно прятал за спиной длинную лозину, которой во время кормежки любимцев отгонял от скамейки здоровенных псов…

— Доброе утро… — Слушай, деда, — затараторил Кристалл, не замечая с пылу, с жару грозного сарказма в приветствии, за что и поплатился.

— Ай! Ай!

Фехтовал Виктор знатно, рубил с плеча бодро, как молодогвардеец, и, пока Юрий сообразил, что к чему, несколько коварных ударов плашмя оставили на икрах огненные следы.

— Все понял! Понял! Ай! Извиняюсь! — вытанцовывая, заголосил Кристалл, предупреждая новую кавалерийскую атаку. — Дело у меня! Срочное!

— Какое еще дело? — заворчал старик. — Ты время видел?

— А ты это видел?! — парировал Юрий, тыкая в него книгой. — Нет, ты это видел?! Посмотри, что пишет эта дичь! — и тут же, открыв на заложенной странице какую-то дешево состряпанную книжонку, процитировал: — «… что дает все основания утверждать следующее: „шпана“ в криминальном мире — это сырой полуфабрикат, фарш, который без серьезной обжарки организованной преступностью рангом повыше — ничто. Мелочь, не заслуживающая внимания». Ну?! А ты палкой…

Виктор смачно зевнул, кинул «рапиру» в угол и к невообразимому удивлению гостя молча вернулся в спальню, где, накрывшись с головой, кряхтя отогревался.

— Ты чего, дед? — обалдел Кристалл, застыв над стеганным саркофагом. — Что делать будем?

— А ничего, раздалось в ответ. — Пишет? — ну и пусть пишет…

— Как?! Если не заткнуть балабола…

— Юрок, — не выдержал Виктор, выползая наружу, — чего ты привязался к этому мещанскому кумиру? Строчит себе, на масло зарабатывает, а ты кидаешься. К тебе же не лезет…

— Как не лезет? — переполошился Юрий. — Да за такое…

— Ну так напиши другое, поправдивее. Откуда ему, обиженному на ум, знать о том, чего он ни сном ни духом не ведает? Кампанелла с Мором тоже, наверное, в утопии свои верили. Пикуль, на что уважаю его и тот облажался в «Каторге», фармазонов к торговцам стекляшек фальшивых причислив. Торговать залепухой — это одно, а жить с обмана, не важно стразы то левые, кукла[178] у Торгсина или пирамида финансовая — вот истинное фармазонство… Вон по Монаху фраер — это бывший гражданский человек. Опа-на! Лазаренки с Якубовскими — и фраера, не хило?! О-о-о! Понавыдумывали себе фраеристых бармалеев, фуцинов, штуцеров, фантомасов всяких и потешают люд доверчивый. Да разве книгами одними? Такие «знатоки» как Тарасы Петровы лепят горбатого в своих радиозабавах типа «Досье». А ведь понимающий уже в одном названии мусорскую пропаганду уловит. Потому, Кристалл, не ведись. Кроме Константинова даром что чужого поля ягода, никто нашего брата не изучил как должно. Поинтересуйся у авторов многочисленных «Бандитских Жмеринок, Крыжополей, Армянсков и тэ дэ», чем бандит от бродяги отличается. Услышишь «ме-е-е», «му-у-у» и «бе-э-э». Не суждено им истину ухватить. Не та тяга, не воровская. Ишь, что надумали, — сам того не замечая, старик поддался азарту друга и разгорячился как утюг, — мелочь! Я бы показал им мелочь! Мелочь! Шпана — то не мелочь, а пацанва, многие из которой, взрослея, бродягами становятся, а то и Имени достигают. Шпана — то костяк, основа и опора дома нашего! Согласен?

— На все сто!

— Ну ежели согласен, то бери ноги в руки и мотай отсюда.

— Дед… — разочарованно протянул Кристалл.

— Давай-давай, не мешай спать. И в другой раз вместо галиматьи всякой лучше Монтеня перечитай или Гессе с Прустом…

Звонок повторился.

— Да иду, сказал, — проворчал дед, вырываясь из плена воспоминаний. От двери дуло. Поежившись, Виктор повернул замок. Щелчок, скрип стареньких петель и… глупая пуля стремительно шмыгнула в приоткрытую щель.

«Дура. Мозгов своих нет, так в чужих охота покопаться, жизнь чью-то присвоить. Но разве можно вдохнуть душу человеческую в свинцовую болванку с дюйм росточком?..»

Оседая на пол, дед искал ответ на этот самый главный сейчас вопрос, но найти так и не успел. Мозг тихо угас, посчитав и этот случай недостаточным основанием для последнего слова, которым старик за все свои десять судов так ни разу и не воспользовался.

Убийца сделал контрольный выстрел, прикрыл дверь и бесшумно сбежал вниз по лестнице…

* * *

Всю ночь квартал пронизывал истошный кошачий плач. Разноголосие мохнатых плакальщиков доносилось с чердаков и подвалов соседних домов, подхватывалось ветром и уносилось еще дальше, за округу. Они чувствовали, но не умели проливать слезы. Они знали, доверяя своей природе, но ничем другим, кроме протяжного воя, не могли выразить тоску и скорбь. И мы, люди, заменившие способности чувствовать примитивными наборами слов, никогда не выскажемся красноречивее их. Жильцы захлопывали форточки, прятали головы под подушки, но раздирающий тишину реквием проникал сквозь стены и стекла, шевелил на голове волосы, заставлял дрожать от страха перед бессловесным, но страшно доходчивым некрологом, сочиненным сотней полноценных, по-настоящему живых душ.

Нет, никогда уже не возвратить нам бесценный дар, утерянный когда-то очень давно. Это неосуществимо, как уже невозможно вернуть Виктора, пройти заново его жизненный путь и до конца ощутить глубину боли «пухнасто-мохнастых» одностайников дикого племени «мяу».

* * *

Виктора хоронили на пятый день. В последний путь его провожала вся криминальная элита бывшего Союза. Воры наняли частный самолёт для желающих проститься с Виктором. В Москву он прибыл с полным бортом, доставив тех, кто хотел отдать другу последнюю дань любви и уважения, но по возрасту не мог позволить себе самостоятельную дорогу. Остальные, что помоложе, добирались своим ходом, и в этот день на всем пространстве СНГ не было области, житель которой не участвовал бы в похоронной процессии, растянувшейся на многие сотни метров. Преклонить головы пришли и мирные горожане, знакомые и не знакомые с покойным. Все те, кому он когда-либо подставлял в бедах твердое плечо, молча вливались в траурный поток и скорбели по утрате.

Еще неделю после похорон Кристалл не мог спать. Лицо почернело. Излучая печаль, глаза впали и поблекли. На лбу, будто след перехода за грань другого измерения, застыла глубокая складка. Вместе с дедом оторвалась и по собственной воле осталась под кладбищенской землей частичка его самого. Силясь понять, кому мешал семидесятипятилетний старик, Юрий не находил вразумительных доводов, и сознание покрывалось инеем и наполнялось ненавистью. Настоящей ненавистью…