Превосходно. Проигрывать она не умела. Гневный взгляд прожег Станислава Федоровича до нутра.

— Вспомнила о неотложных делах. Завтра она расскажет тебе лично. Думаешь, я ничего не вижу?! Кобель!

— Завтра? Хм… — флегматично отмахнулся он. — А я завтра улетаю.

— Что еще за фокусы? — Тигси недоверчиво прищурилась. — А кто обещал в четверг отвезти на презентацию нового бутика «Кристиан Диор»? Это как, вторую неделю мне без бальзама кондиционера мучиться?

«Нет, ангел и тот не смог бы лучше играть», — тая восхищение, Барон прикрыл повлажневшие глаза и, когда спустя несколько мгновений вновь посмотрел на девушку, в них читалась прежняя пустота.

— Поедешь сама. Тебя это очень огорчает?

Глядя в упор, Станислав Федорович пытался уловить хоть малейшую фальшь. Ответа он так и не удосужился. Тигси взяла с его тарелки нож и принялась чистить апельсин. Закончив, она оставила мельхиоровый ножичек возле себя. М-да… Такие не фальшивят.

— Впрочем, неважно. Чем намерена заниматься в мое отсутствие?

— Чем может заниматься порядочная женщина? Дома буду сидеть, тебя ждать. Ходить по магазинам. Театры посещать. Обедать в «Старой Фортеции».

Правая кисть, та, что удерживала бокал, судорожно сжалась. Послышался противный хруст, и вино, смешанное с кровью, потекло по пальцам розовым киселем.

— Нет больше «Фортеции»! — стерев с лица маску дегенерата, сорвался на крик Гурский. — Ничего нет! Все сгорело. И ты тоже…

— Иди проспись, пьянь.

Тигси заставила себя совладеть с испугом, вызванным непонятной переменой настроения любовника, спокойно встала и, накинув халат, надменно подалась к выходу.

Улизнуть не удалось. Барон настиг ее у двери. Ухватив за волосы развернул девушку и влепил оглушительную пощечину. Распухая, нежные губы побагровели. Из вздернутого носика побежали по руслам набухших ложбинок алые ручейки. А глаза, эти любимые серые льдинки, вспыхнули презрением и ненавистью, распаляя и без того ущемленное самолюбие Станислава Федоровича.

— Сука! Сука, засланная! Говори, на кого пашешь?!

Верткая как пума, Тигси уклонилась от второго удара и, обманным движением запутав обидчика, хорошенько приложила его затылок о косяк. Пальцы разжались, и она оказалась на свободе.

— Не тронь, тварь, убью! — и в грудь Барону нацелился знакомый ножичек с остатками апельсиновой кожуры, выпорхнувший из кармана халатика.

Гурский остановился. В какой-то момент его мозг заволокло мыслью, что все это дурацкая шутка, затеянная его глупостью с целью толкнуть на непоправимое — поссориться с той, жизнь без которой окончательно теряла всякий смысл.

— Хочешь знать, на кого работаю? Хочешь?! Беглая я! Второй год в розыске Интерпола. Думала хоть у тебя отсижусь, отогреюсь, еще влюбилась, дура, а ты… Еще раз тронешь, мразь, порешу! — злобно шипела она, пятясь к спаленке.

Ложь Станислав Федорович чуял, как свинья трюфели, и в том, что услышал, ею и не пахло. Идиотская любовь, заставляющая не верить в очевидное, и надежда, что еще можно все исправить, бросила его на колени.

— Деточка моя! Прости. Папа любит тебя, вот и сорвался. Неприятности у меня одна за другой, — всхлипывал он и, простирая руки к Тигси, пытался обхватить оголенные ножки. Но они неумолимо отдалялись, и Гурский, протирая штаны, забавно полз вперед в безуспешной погоне.

— Не прикасайся ко мне!

— Ладно, — задыхаясь, он поднялся, — до утра дам тебе время подумать…

Напряженная работа в сочетании со стрессовыми факторами теневого бизнеса и криминала требовала железного здоровья. Подпитывать его приходилось периодическими релаксациями, когда на французской Ривьере, когда в Альпах, а когда в Баден-баденских водах. Возраст Барона зашкалил до критической отметки, и застарелые болячки изо дня в день все настойчивее напоминали о себе. Лекарств от старости нет, но Тигси оказалась тем единственным средством, которое пусть и не лечило, но стимулировало и допинговало угасающие функции, возбуждая их к жизни. К сожалению, крайне неравномерно. «Видит око, да зуб неймет», — горько повторял Станислав Федорович, когда раздраженные органы чувств не находили поддержки у органов несколько другого свойства. Одного желания гнаться за молодостью было мало, и назвать «ковыляние на полусогнутых за стремительностью лани» иначе как посмешищем и язык не поворачивался. Причем комическая символичность образа сексуальных танталовых мук все чаще теряла свою условность и находила красочное отображение в действительности, как показательно случилось минуту назад.

Разделяя народную мудрость, Гурский перенес принятие важных решений на утро, а те пару часов, которые у него оставались, провел в тягостных раздумьях. Бутылка джина помогла избавиться от угрызений совести и восстановить нарушенный скандалом ход мыслей, но ноющему сердцу облегчения она не принесла.

Когда рассвет чуть размыл непроницаемый мрак над городом, Станислав Федорович, кряхтя, поднялся с дивана и, шаркая шлепанцами, потащился на кухню, где, если память не изменяла, он видел в последний раз пузырек «корвалола». По дороге не удержался от соблазна и заглянул в спальню. Постель была даже не примята, и только несколько оставленных в спешке на трюмо флакончиков, напоминали о Тигси.

— Перебесится! — заверил он, успокаивая сам себя, потом добавил: — И вернется… Наверху в кабинете затрещал городской телефон. Сейчас все станет ясно. Под лопаткой невыносимо заныло. Кабинет встретил полутьмой. Не зажигая света, Гурский уверенно прошел к столу. Рука сорвала трубку.

— Что там?.. — гаркнул он, принюхиваясь к незнакомому запаху духов, витающему вокруг. — Как?! — барон заметил на столе беспорядок и отсутствие чего-то важного. — И?!.. — по вытянувшемуся лицу пробежала судорога, взгляд, цепляясь за последнюю надежду, нырнул вниз, под столешницу.

Внутри Станислава Федоровича что-то взорвалось. Ударная волна конвульсиями пронеслась по телу, лицо, исказившись, превратилось в уродливую маску. Потеряна «Планета», уплыли все деньги, и зияющая черная дыра на месте тайника. Тигси убила его, отобрав последнее сокровище… Барон с грохотом рухнул. Глупый кусок пластмассы, раскачиваясь на проводе, верещал голосом Егора:

— Босс… Что делать? Босс… Босс. Статуэтка Дидоны, лишенная мраморной подставки, служившей тайником для ключа, валялась рядом и олицетворяла конец…

* * *

Барон не врал Тигси, пророча гибель «Старой Фортеции» в языках пламени. Огонь, охвативший уютную гавань братвы, полночи озарял город северным сиянием. Бесчувственное тело бармена, извлеченное пожарными из пены на полу подсобки, направили в реанимацию. Его пальцы, сжимающие расплавленную телефонную трубку, разогнуть не смогли. С ней и положили на носилки, подпихнув под простыню обрезанный провод…

Звонок Клима наделал много неприятностей одним и спас других. Второй отряд лазутчиков Никольского на подходах к Малиновой напоролся на группу перехвата, высланную Кристаллом, предупрежденным о поджоге «Фортеции», и, оставив на месте стычки половину раненными, трусливо ретировался восвояси, не выполнив приказа…