Барон полулежал в плетеном портшезе, потягивал золотистое вино и чередовал игристое удовольствие с не менее приятным созерцанием за плескающимися у ног, в прозрачной глубине бассейна, двумя фыркающими гарпиями. Необычайный прилив эстетического блаженства буревестником сексуальной вспышки — парил над водоемом и обещал сделать эту ночь незабываемой.

Щуря осоловевшие глазки, Гурский уже заочно упивался счастьем, которое обречены принести ему эти соблазнительные тела, разрезающие розовыми спинками голубоватую гладь. Нетленная любовь к прекрасному свысока подтрунивала над стареющим организмом, заставляла бурлить подкисшие соки, нимало не беспокоясь за крепость мехов, изнемогающих под напором активного брожения, и дорогой ценой прединфарктного состояния дарила ощущение молодости.

Верту своим полифоническим звонком включился совсем некстати. Станислав Федорович непроизвольно напрягся. Звонок в столь поздний час обещал в равной степени как очень хорошие, так и чрезвычайно неважные новости. Труба осторожно прижалась к небритой щеке.

— М-да?

Секунда — и предатель-буревестник, цинично отрекшись от сладких обещаний, прощально взмахнул крылом и скрылся в свинцовом помрачении.

— Что? Ты с ума сошел! — взорвался Гурский раскатом грома. — Не дам! — прохрипел он. — Не дам! Выкручивайся как хочешь, а я не дам!

Из мобильника что-то панически вопило, моля о помощи.

— Где ты?

— Добираюсь к вам, — пропищало в ответ. — Буду за пару минут.

— А люди? Ах, да… — внутри у Станислава Федоровича возмущенно клокотало и тоненькие иголочки противно жалили левую часть груди. — Егор, ты не преувеличиваешь?

— Не знаю… Степан Эдуардович сказал, что продержится еще пару часов, а потом… если не привезем нужную сумму… потеряем «Планету».

— Молчать! — взревел Барон. — Тунеядцы! Привыкли за чужой счет жить, слепни, шагу без меня сделать не способны! Потеряем. Чтоб я не слышал этой ереси! — поглощенный лавиной дурных известий, он увлеченно изливал душу и не замечал, как русалки, ловя каждое слово, притихли у бортика. — Чушь! Бред! Уничтожу! По стене размажу! — и не откладывая дело в долгий ящик, Гурский швырнул телефон в кафельную облицовку, от чего дорогой экзепляр, жалобно хлюпнув, разлетелся вдребезги.

Разъяренный, как вепрь, Барон с шумом раздул ноздри и рванулся вперед, опрокидывая кресло. Дверь оглушительно хлопнула за его спиной.

Этого момента они ждали целую вечность. Две мокрых амфибии немедленно покинули водную стихию и, обмотавшись махровыми полотенцами, на цыпочках юркнули вслед…

Келейный диалог мужчин проходил в кабинете, но повышенные тона позволяли слышать каждое слово. Кульминация беседы дохнула агонией. Какое-то время Барон сопротивлялся, но после критического самоанализа последствий своего упрямства сдался и, причитая, шагнул к столу.

Стук передвигаемых предметов приковал чуткий девичий слух. Закусывая от волнения слегка посиневшие губки, Тигси шепотом комментировала:

— Полез в ящик… Достал бумаги… Закрыл…

— Помоги! Стоишь тут соляным столбом… — неожиданно заворчал Станислав Федорович.

Что-то резко щелкнуло. Заскрежетал паркет и через минуту лязгнула металлическая дверца.

— Что это было? — насторожилась Тигси.

Стейси лишь трепетно вздрагивала и пожимала плечиками.

— От стола он не отходил… В ящиках только документы, я проверяла… Ну конечно же! Кроме нее ничего такого там нет! Сейф под полом, а ключ… ясно. Уходим!

* * *

Прощание выглядело куда радушней, нежели встреча. Гурский, держась за сердце, передал Никольскому заполненный деньгами кейс и еле слышно простонал.

— Егор, не желаю и слышать о потере. Надеюсь, ты знаешь, что делать, иначе…

Понятливый Никольский не дал договорить.

— Все под контролем, босс, — успокоил он. — «Планета» должна продержаться хоть несколько часов, а утром… утром они захлебнутся собственной кровью.

— Поменяй билеты, — попросил Станислав Федорович, хватаясь за стену.

— Что? — не понял Егор. — Венские билеты поменяй, на ближайшее число. Разгребай здесь без меня. Вытянешь — станешь боссом, займешь мое место. А мне необходим отдых подальше от этого бедлама. Срочно. Иначе улечу не я, а моя крыша… Все, удачи…

Выпроводив гостя, Барон, пошатываясь, поплелся обратно в кабинет. Там он закрыл сейф, спрятал ключ, убедился, что не оставил никаких следов и через запасной ход вернулся к бассейну. Тигси, грациозно выпрыгивая из воды, совершала баттерфляем сольный заплыв. Халат на вешалке тоже скучал в одиночестве. Следы мокрых стоп предательски вели к двери, в которую совсем недавно отлучался владелец дома.

Сопоставить несколько деталей не затруднило, но думать о плохом уже было выше его сил. Гурский с наслаждением изобразил безразличие, устало позевывая, прошел к плетеному гарнитуру и наполнил бокал. Тело сковывала апатия.

— Тигси!

Поднеся ко рту вино, он вдохнул возбуждающий аромат. Пить не хотелось. В отражении бокала Станислав Федорович следил за приближением подруги. Привычной раскованности в походке как не бывало. На него надвигался сжатый комок нервов.

«Нет, мне кажется…» — Гурский отгонял дурные мысли, но бессознательно искал новые зацепки. Как бы Тигси ни пыталась скрывать свое состояние, какую бы невозмутимость ни изобретала на личике, ее тело всегда выдавало тревогу. В тяжелые минуты оно, словно вновь настраиваясь на смертельный номер под куполом цирка, поражало отточенностью и собранностью движений человека, чья жизнь или смерть зависят от расчетливых жестов, положения рук, ног, корпуса, словом от мелочей, которым простой смертный, далекий от виртуозного искусства акробатики, никогда не придает истинного значения. Барон знал об этой странности Тигси, ее единственном слабом месте, ахиллесовой пяте, доставшейся в наследство из прошлого и позволяющей заглянуть сквозь непробиваемый панцирь показной беспечности.

Она ловко опустилась в кресло. Такой, Гурский ее особенно любил. Сжатая пружина. Реактор без графитовых стержней. Шестой взвод курка в русской рулетке. Капли воды стекали по склонам обнаженной груди, набухшие нежные соски маняще вздрагивали. Как хороша и как ее будет не хватать…

— Где наша очаровательная Стейси?