На коленях мирно спал Шершик, успокаивая и вместе в тем нагоняя своим сытым сопением неимоверную тоску.

«Что, если я останусь одна-одинешенька… как старуха у разбитого корыта? Жалкая наложница с сомнительным опытом гнусного прошлого и нищенским приданым: печальной улыбкой и вымученным взглядом затюканной гордячки… Задержавшаяся на постельных подмостках примадонна, у которой возраст вот-вот отнимет солирующую партию, дающую хоть какие-то средства для жизни. Этакая пародия на Шахерезаду, слишком бездарная, чтобы удерживать возле себя мужчину чем-то большим, нежели готовностью ко всем существующим видам секса. Грубая подделка под изысканную женщину… Дешевая имитация. К тому же изрядно потрепанная для успешного продолжения карьеры одалиски. А потому загнанная в угол, ибо ничего другого, как ублажать грязную похоть, тебе не дано, даже красть… — раззадорив себя нещадным потоком самокритики, Татьяна вдруг испытала срочную потребность в утешении, и воззвала к рассудку, тормоша и выбивая из его богатых запасников оправдания покозырнее. — Зато я чуточку умнее других, превосходно разбираюсь в литературе. Неплохой филолог. Блестящая стилистка. Еще — скромная — ясно? — и…» — несмотря на остропроблемную тематику душевной полемики, она не смогла не улыбнуться.

Но юморные нотки неосторожно задели и без того кипящий внутри источник дисгармонии, поэтому гейзерный выплеск накопленного в душе яда не заставил себя долго ждать.

— У-у-у… Чего лыбишься, дура? И чем же ты умнее? Чтобы трахнуться много ума не надо. Кому Цветаеву читать — уроду, который за полста баксов на тебе пыхтит? Да ему хоть Ахмадуллина, хоть Самуил Яковлевич — лишь бы подмахивать не забывала. А скромниц нынче пруд пруди. Еще годик, от силы два — и кому ты, шалава облупленная, мила будешь? Дальше — еще веселее. Едва с голодухи в трамвай сунешься, как загремишь на всю катушку — и прямиком на тюремную нару, тлеть. Ну, если повезет, в коблы[175] выбьешься. Языком работать умеешь — не пропадешь, дело-то привычное. Пяток сигарет и заварка чая — железно. Все тебе завидовать будут… Хорошо! Да вот беда — климат там суровый. И оглянуться не успеешь — потускнеешь. Навеки. И так, что даже у конченого забулдыги на тебя не встанет.

— Не загремлю! — вслух запротестовала Неотложка, перебивая гадости, изливаемые незнакомой доселе субстанцией, преспокойно обитающей внутри со дня рождения и вот первый раз подавшей свой омерзительный голос. — Красть я не собираюсь. И выбирай выражения, ты, мокрощелка!

— Может и не загремишь, — быстро согласилось новооткрытие внутреннего «я», не раздувая трагедии по поводу «мокрощелки». — А перспективы? Все равно тягать будут все, кому не лень, потому, роднуля, готовься сводить ножки вместе исключительно в редкие минуты отдыха. Жизнь дорожает… Ах, ты книги читаешь?! Чего ж они тебя, умницу, не кормят? Ах, какие мы умные, талантливые, субтильные натуры… Ты не с этого недавно смеялась? Вправду, смешно. Жучка ты! Жучка. И этим все сказано. Жулик женского рода — жульничка, а максимум одухотворенного из того, что ты когда-либо делала — бесплатный секс. Только гениальности в том ни на грош. Бабье все такое. О наследницах магнатов и олигархов, потомственных баронессах и бизневумен высокого полета мы не говорим — ты не из них. Кому-то везет — находят себе глуповатых и богатеньких мужей — но и тут ты не ликвидна. Судьба сельской учительницы, за копейки самозабвенно впихивающей в головы учеников муть, одобренную министерствами и облоно, тебе, если я не ошибаюсь, противна. Значит, красавица, место твое — в общем стаде среди овечек, основное и любимое занятие которых — мечтать, щипая пожухлую травку и обслуживая прихоти самцов понаглее… Эх, горемычная. Реально смотри на вещи: помощь Башмаку — и та оплаченной наперед была той же зеленой травкой. А преданность твоя собачья — причем весьма спорная — не в фаворе у современной любви. Тоже мне «Юнона и Авось» имени Ленинского Комсомола»

— Ой, да что ж это я выслушиваю?! — возмутилась Татьяна. — Разве заслужила такую грязь? Неужто, кроме похабщины уличной, ничего для меня не осталось? А Юрий?

— Юр-р-рию, — заскрипело в ответ, — не до тебя, божественной. Ему нагрузочка по жизни выпала — не чета твоим проблемам дешевеньким. Он жертву свою понесет к вратам не твоего алтаря. Дело у него — общественные шаблоны ломать, а не сено в ясли подкладывать. Будь на тебе хоть золотое руно — и не надейся…

— Тем более! — Неотложка вспыхнула подсказанной идеей. — Наше общество цинично и лицемерно, биться с ним — все равно, что с ветряными мельницами сражаться. Люди стали глупы, инертны и бесчувственны. Им лень смотреть под ноги, они предпочитают видеть кристаллы на уровне глаз, в крайнем случае на небе и всегда остаются равнодушны к чужому свечению. Я хочу быть рядом с Кристаллом, помогать ему, спасать от мертвого безразличия окружающих.

— Уж не возомнила ты себя Дульсинеей Тобосской? — издевательски утрировала неусыпная адвокатесса дьявола. — Очнись, припарочная! Кристалл, коль начнешь путаться под ногами, пошлет тебя куда подальше именно ради своих жизненных установок, которыми ты пытаешься прикрыться. Пошлет — точно говорю, и манатки собрать не успеешь. Интересно, что будет тогда? Социум, чью аморфную структуру ты публично осуждала и от благ которого, декабристка доморощенная, прилюдно отказывалась, не примет тебя обратно. А дальше как карта ляжет — бритвой по венам и невзрачный холмик вне кладбищенских пределов или хронический алкоголизм со скорой пропиской в буйном отделении дурдома. Впрочем, — противный старушечий голос приобрел некую торжественность, — выход есть! Брось верить во все эти сказки про Золушек, Дюймовочек и царевен-лягушек, обретших внезапное счастье. Его добиваться надо, рисковать, жертвовать… как мы, например. Стряхни с себя нездоровый налет идеализма. Играй по-крупному, что наша жизнь? Ведь в тебе характер! И не какой-то там Офелии, а Жанны д’Арк, ну правда, дух чуточку изнеженней, но не беда, подправим. Прославишься! Подумаешь, Сонька Золотая Ручка — эка невидаль! У тебя задатки не хуже, клянусь мотыгой Каина. Только стань одной из нас, по-настоящему проникнись нашими проблемами, посвяти нам себя всю — без отступлений на лирику. Остальное мы приложим, обещаю. С таким другом, как Кристалл, через пяток лет все мужчины будут бредить именем Крестная Мама Неотложка. Да и Кристалл сам, вот увидишь, посмотрит на тебя иначе. Бонни с Клайдом и не снилось! Литература… Опомнись. Помаши всему ручкой и иди к нам. Мы…

— Мы — это кто? — устала от недомолвок девушка. — Хотя я догадываюсь. Лавры Маньки Облигации…

— Да, мы — те самые кристаллики под босыми ногами, острые и многогранные, о которые мало кто из тех, ходящих с задранными в никуда головами, не резался. Мы — это осмысленная преступность, не из-за корысти или от случая к случаю, а криминал ради идеи криминала. Мы пришли в мир с Адамом, непрерывно прогрессировали в эпохах и доказали состоятельность своего явления во всех отношениях, а потому навсегда прикипели к человечеству — этому непричесанному уродливому эксперименту — и стали лицом его истинным. Наш суррогат везде: от украденного копеечного мороженого до миллиардных взяток, коррупции, но только в настоящих кристаллах животворящая суть. Мы — бич Божий. Мы — главное блюдо валтасарова пира народов. Наша рука рисует на стене страшные пророчества миру…

— А как же быть с тюрьмой?

— Выкупим! Мы полезней на свободе.

— Ну, а дом, семья? — здраво осторожничала девушка.

— Не о том печешься. У тебя будет другая семья — братья и сестры, объединившиеся воровской идеей, выше которой нет ничего.

— Как нет? А Кристалл?

— Эх-х-х, Дура ты дура, — злобно завыло в ушах. — Учу тебя, учу — все без толку. С Кристаллом вас свяжет общее дело — борьба за благо всей семьи.

— Общее дело? Групповуха, что ли? Что же ты мне предлагаешь, нечисть позорная?! Я о любви, детях…

— Детей ей подавай! — истерически расхохотался внутренний голос. — Держите меня, а то лопну!

— Да, детей! — разозлилась Неотложка. — У меня одна идея: семья нормальная, с детишками и мужем любимым. Разве виновата я, что преступники мне по сердцу? Ромка сначала, а теперь вот Юрия люблю…

— Пропадешь… Не примет тебя Кристалл, как пить дать не примет и не поймет. Пропадешь…

— Не каркай ты, паскуда черноротая. Сама пропади пропадом, чтоб я тебя больше никогда не слышала. Ясно?! Проваливай!

— Последний шанс…

— Проваливай, сказала! Вон из меня! Вон!..