В мерцающем отсвете лампадки вырисовывался в темноте печальный образ Николая Угодника. Взгляд с иконы пронзал стены, уносясь вдаль, и, казалось, святой не замечал молодого человека, замершего на пороге огромной молельни, затерянной в глубине воровской малины. Постепенно преодолев неловкость, посетитель беззвучно шевеля пересохшими губами, осторожно шагнул вперед и остановился перед оплакивающей свое мученическое предопределение тоненькой догорающей свечой. Юрий поднес к пламени кончик ее полнотелой сестрицы, потом опалил восковое основание, пристроил рядышком и тихо попросил:

— Господи, упокой душу оставившего грешную землю раба твоего…

Шепот немногословной молитвы еще значительней подчеркнул тягостную тишину. Словно делясь с Богом подробностями происшедшего, Кристалл извлек дискету и поднес к огню. На футляре обнаружилась надпись. Небрежные размашистые буквы расплывались в мистические символы, заключающие тайну одной из множества человеческих смертей. Рука дрогнула и спустя секунду, когда запрыгавшие от волнения огненные язычки свечей выдали присутствие постороннего, стремительно вернули бесценный подарок на прежнее место, под защиту толстой костюмной ткани. Послышались осторожные шаги, и кто-то прикоснулся к плечу.

— Мне рассказали о стрельбе. Любопытное кино получается… Никто о тебе ни слухом ни духом не ведает, однако не успел в город сунуться, как Москва на дыбы взвилась. Погони, автоматные очереди, законспирированные свидания с трупами… Это что за популярность такая? В приезд Майкла Джексона и то поспокойнее было.

Что мог ответить Юрий, если для него самого загадкой оставались причины столь повышенного внимания к своей крошечной, по столичным меркам, особе? Сослаться на стечение случайных обстоятельств, сблизившее с жертвой долгой охоты в трагический момент, когда уже защелкали курки егерей «кедровых» угодий? По сути, так оно и было, но поверят ли? Чем проще и правдивее объяснения, тем лживее они представляются другим…

Выждав бесплодную паузу, Евгений оправдался:

— Нет, ты, конечно, можешь ничего не говорить. Люди всегда поймут, но внести общую ясность не мешало бы. Пойдем, Юрок. Божие Богу, а кесарево кесарю.

Кристалл украдкой вздохнул и, отлепив взгляд от иконы, последовал за уркой. В бревенчатой горнице было непривычно людно. Потеснившись, Воры пропустили положенца к огромному столу, накрытому к вечерней трапезе и принялись за еду.

Ужин протекал неспешно и без обычной шутливой оживленности. Тщательно пережевывая простенькую крестьянскую снедь, ужинающие скрашивали спартанское меню саркастическими остротами в адрес дня прошедшего, с вялой ленцой сыпали несмешными историями из времен давно минувших, а изредка поглядывая на Кристалла, и вовсе остывали. Тогда творческого энтузиазма едва хватало на заурядные трюизмы, усугубляющие всеобщее уныние. Никто, по крайней мере внешне, не выказывал готовность к серьезному разговору, и если б Юрий не был уверен в неизбежности оного, то непременно бы обманулся, поддавшись усыпляющему эффекту иллюзорной тоскливости.

В жизни сплошь и рядом ситуации, когда хочется высказаться, скинуть с сердца камень наболевшего, но подвести прогнозируемую реакцию на «крик души» к желаемой не получается и это вызывает нерешительность, промедление, неловкость, маскируемые под апатию, недомогание или плохое настроение. Так и сейчас. Воры не моделировали гнетущую атмосферу, они просто ждали подходящего момента…

Поспевший самовар щедро раздал всем содержимое своего внушительного надраенного брюха, и, потягивая беспросветную смолянистую жидкость, Воры с наслаждением закряхтели.

— Кристалл, — следуя традиции, Вор Липа посчитал тактичным прервать мрачные размышления положенца именно при чаепитии, — этот дом не жалует интересы, больше до вопросов охоч. Однако ты молод, умом энергичен, быстр телом, и мы будем не правы, не сделав для тебя исключения. Может что уточнить желаешь? Так скажи, к каким ребусам привели тебя мысли неугомонные, о какие узлы запутанные ноги обиваешь — а мы выслушаем и за честь сочтем собрату младшему разъяснить в чем сильны и убеждены.

— Да, Юрок, не стесняйся с проблемами, — Подхватил Евгений.

Положенец сознательно затягивал молчание. То ли мешала говорить скованность, следствие высокой доли ответственности за каждое слово, то ли это была тактика, позволяющая блеснуть самообладанием и одновременно выцедить из причудливой воровской уступки множество скрытых смыслов, но Кристалл упрямо держал паузу.

— Чего вы к человеку привязались? — неожиданно заступился Вор Филипп, соседствовавший слева от Юрия. — Он что повод дал кому-то усомниться в полноте разумения своего и компетентности по жизни нашей? Ежели так, то нечего петлять, выносите претензии… Я вот, например, что думаю, Кристалл, — повернулся он к гостю, — братки мои намедни спорили о том о сем… Вспоминали, как ты положение у себя ладишь, и все сошлись в одном: толково подходишь, по-людски, значит на воровской лад живешь… Но тут закавыка и приключилась. Не то, чтобы червь в груди, а дура какая-то шелудивая о шести лапах прошмыгнула между нами и к спору толкнула, бессовестная. Слово за слово — глядь, ишь уже принципиально разделились по мнениям. Те из нас, кто верит в тебя бесповоротно, хотят довести тем, кто тоже тебе доверяет, что все опасения вторых — злая бесовская проделка и не более. Загвоздка-то проста! — тебе ее устранить — одно удовольствие, и нам, старикам, — радость. Так вот… Положа руку на сердце, скажи: все ли ты осмысливаешь и понимаешь? Мы ведь годами битые, не одной ходкой обожженные. Знания не на хапок получали, а постепенно, в поту, приобретали. Да уж… — патриархально протянул он и выпалил, равно кнутом щелкнул: — Вот и скажи, как видится тебе семья воровская и нет ли пробелов каких по нюансам понятий наших? А?

И пусть не смущает многоречивость воровская — начало разговора Филипп заложил грамотно. Впрочем, мнение, что этим он не оставил Кристаллу выбора, не соответствует истине. Культивируемый в преступном мире этикет позволял положенцу и сейчас уклониться от беседы. Никто не стал бы выяснять причин и домогаться откровенности. Каждый имеет право на гордое безмолвие, но… хорошо оно тогда, когда не вредит отношениям и если перед тобой не урка. Открыто проявленный интерес из уст воровских имеет достойным продолжением только исчерпывающий ответ, а все его суррогаты — будь то попытки отшучиваться или поменять тему — неуважение к Имени.

Но как поступить, если все существо твое напрочь опровергает проявления слабости и, следовательно, признание своей ограниченности, пусть даже юным возрастом объяснимой, — сродни самоубийству? Соврать же Ворам — и того хуже… Мешая сосредоточиться, всплывали строки:

Как любой здравомыслящий человек, не знакомый с манией величия, Юрий отдавал себе отчет, что знать все он не может. И это должно быть прекрасно известно Ворам. Зачем же тогда эта бессмысленная провокационная схоластика? Повод? Для чего? Положенец скрупулезно подбирал слова, связывал их в правильные речения, предложения, периоды и подпитывался преданностью, читаемой в лице Сэмэна, затаившего дух на другом конце стола, чувствовал искреннее расположение Евгения, подкреплялся уверенностью в собственные силы. Наконец, изобразив легкое недоумение, он поднял глаза.

— Я в растерянности. Меня учили, что лучше всяких слов компетентность подтверждают поступки, и показателем участия к людским нуждам служит полнота черной кассы. Но, как вижу сейчас, чего-то я, очевидно, не допонял и реальных дел недостаточно. Согласен, и без подсчета условных единиц абстрактной мудрости ясно, что мой жизненный путь не сравним с вашим, но это мой опыт, и я им дорожу, сколь бы ничтожным он ни был. Я молод, многие ситуации еще просто не складывались на моем пути, но будьте уверены хотя бы в том, что, если попаду в гололед или распутицу какую, умру скорее, нежели упаду в грязь или сверну обратно…