С первым звоночком меня призвали: в двенадцать объявили, а в два с вещмешком в военкомате был. На торпедные катера меня определили, а потом в дивизион тральщиков перевели. Ну, скажу я тебе, и помучился я на тех торпедных катерах! И на голове, и на плечах, и на ногах, и на руках — всюду были синяки! Ростом бог не обидел, а на катерах все как игрушечное: и каютка, и трапчик, и рубка, и камбуз, только торпеды не игрушечные. Одну под ватерлинию — и со святыми упокой! Попервоначалу от той тесноты очень страдал, а потом пообвыкся, и уходить было жаль. Вот что было хорошо, так это кормежка на катерах!

Был на нашем «30» поваром студент один. Не помню, откуда он родом, помню только, что студентом до войны был, а на «30» заряжающим и поваром. Чего только не знал! Заварит борщ флотский, скажу тебе, в жизни такого не едал: наваристый, запашистый, вкусный! Притащит в кубрик, начнет черпаком разливать, а сам такие байки травит, что вкуснее борща. И всегда у него добавки получить можно было — с запасцем варил студент. Доливает, бывало, а сам рассказывает, что был такой француз-повар, звали его то ли де Ватель, то ли ва Датель, только мужик этот покончил с собой: еды не хватило всем желающим. А раз, помню, послали меня на кухню дневалить, в помощь студенту, значит, так он мне, хошь верь — хошь не верь, говорил, что поварам даже памятники ставят. Рыбаку одному, в Голландии, за то, что изобрел, как голландские селедки солить, памятник поставили. Звали его Бёкельсоном. Точно, Бёкельсоном. Запомнить-то просто: Бёкельсон — Кальсон. На тральщик я уже попал после того, как нас «юнкерсы» потрепали. Вот в том бою и погиб тот парень... — Сысун с минуту помолчал, потом продолжил рассказ.

— На тральщике я быстро оклемался: до войны рыбку тралил, а с войной мины. Много этих самых штук набросал фашист! Как ночь — он тут как тут и ну швырять, а мы поутру в море — и рвем их. До октября этим веселым делом занимался, а потом в морскую пехоту перевели: в ноябре-то фашист весь Крым взял. Ох и быстро шел! Только Севастополь один в Крыму и стоял. До лета сорок второго года воевал я в Севастополе, а потом, когда город оставили, нас под Сталинград.

Степями шли. Пехом. Полторы тысячи в жару, воду только под конец дня давали. С утра селедки поедим, чтоб на переходе пить меньше хотелось, и прем степью до темноты. Два привала по десять минут, один — на час, а ночь спим с 23 полста до рассвета. Под Сталинградом, из тех, кто в экипаже со мной были, трое осталось: я, Филипушко и кореш с Матросской слободы. Повоевали малость в одном месте, поехали в другое. В октябре сорок третьего 4‑й Украинский вышел к Перекопу и Сивашу. Я тогда в разведроте обретался.

Вызвал меня как-то капитан Соломко, начразведроты нашей, и говорит мне: «Ступай-ка, Сысун, в штаб да получи там рацию. Завтра, как стемнеет на этой земле, пойдешь с группой в тыл врага. Сделаете, как положено, проход в проволочном заграждении, углубитесь в оборону фашистов. А пойдет с вами один человек, вам незнакомый. Оставишь, Сысун, его там, рацию ему отдашь, а сам начнешь отходить и у «ничейной» завяжешь бой, да поскандальней. Все ясно?» — «Так точно, товарищ капитан», — как положено, отвечаю, налево кругом, и с левой ноги шагом марш из землянки. Отобрал я шесть своих ребят. Ивана хромого взял, ну, того, что сегодня на кладбище крышку гроба нес, тогда-то, в, сорок третьем, он хромым не был. Якова Филипушку взял, сам, да еще трое с нами... Они там, на «ничейной», и остались... Ивану в тот раз ногу-то и повредило, его Филипушко вынес на себе. Да и мне перепало: кровищей поистек. Но я это вперед забежал. Взял я, значит, в штабе рацию, донес ее до разведроты и стал людей готовить: гранатки в тряпицы поувязали, чтоб, значит, ненароком не звякнули в пути, автоматики подогнали, документы свои политруку сдали и пошли к Соломко. Пришли, я доложил по форме, и стали ждать незнакомого нам человека. Через полчаса входит сам начальник штаба майор Кудинов. Ох и лихой был мужчина, я тебе скажу! А с ним баба. Годков к тридцати. Уж больно красивая была! Филипушко мне и шепчет: «Куда же такую бабу, да в тыл к шакалам?!»

Ну, значит, Кудинов поставил нам задачу, и мы пошли. В траншейке я всех в ряд построил и говорю: «Попрыгаем, славяне». Мои, значит, хлопцы попрыгали; а я послушал — не звякнет ли чего у них. А тишина в ту ночь стояла, как в покойницкой. Любой брех за версту слыхать. А Марья стоит смотрит на нас и улыбается. Я, значит, ей говорю: «Что же вы не прыгаете?» А она засмеялась и говорит: «Напрыгаюсь. Это вам, мужикам, в охоту, а мне не надо. У меня ничего не звякнет».

Ребята мои засмеялись. «Отставить смех, славяне, — говорю я, — примета плохая — смеяться перед делом». Вылезли мы из окопа и поползли себе один за другим. Саперы нам еще полоску разминировали и пометили. Доползли, проволоку покусали и дальше себе отправились. И все так тихо, спокойно. Только подносуха в лицо метит. Так и колет. Ползем, а я себе думаю: нас по шесть, по девять в тылы пускают, а она одна идет и не боится. Колхозом не так страшно, а одной? Как представил себя в тылу одного, аж кровь застыла! Доползли до места, она маскхалат скинула, рацию на себя и говорит: «До встречи, прыгуны. Проситесь через недельку-другую встречать меня», — и пошла себе одна в темень. Спокойно так пошла, по-домашнему, как за хлебом ходят. «Вот это женщина!» — шепчет мне Иван. Полежали мы с часик, послушали. Все тихо, значит, все в порядке, можно и возвращаться. На обратном пути мы ужасно как наскандалили, побили их много, но и наши трое остались там. Добрались до своих, Ивана в госпиталь, меня в санбат: рана была пустяковая, но кровянистая.

Недели через три, я уже из санбата вышел, вызывает меня снова капитан Соломко и говорит: «Подбери, Сысун, себе двух хлопцев и ступай на то же самое место, встретишь там знакомого тебе человека. Бой не завязывай, постарайся без скандала увести людей. Все ясно?» — «Так точно, товарищ капитан», — отвечаю, а сам уж и людей в уме подбираю. Значит, думаю, Филипушку возьму, сам пойду, раз велено, и Паршина возьму.

Наступила ночь, а мы уже ползем. Добрались до места, а знакомого человека там нет. Лежим, ждем. Час лежим, другой лежим. Через пару-тройку часов и светать начнет. Филипушко мне и говорит: «Сысун, ты как хочешь, а я отсюда не уйду, пока наша знакомая не придет». Вдруг слышим, ползет к нам кто-то. Паршин отполз в сторонку, чтоб, значит, нас не обнаружить, а ползуна встретить. Только слышим, Паршин пичужкой свистнул: это значит, знакомая наша объявилась. Подползли они, она и говорит: «Здравствуйте, товарищи! Заждались?» — спрашивает. «Заждались», — отвечаем.

Пошли мы назад, а утро тут как тут. Не пройти нам «ничейную», заметят, а приказ был: доставить целой, невредимой и без скандалов. Принял я решение — пересидеть день в балке, а ночью дойти. Посоветовались, мой план одобрили. Замаскировались себе и лежим. И тут, как назло, подошла к балке ихняя воинская часть — с роту примерно. Многовато на четверых, если и Марью считать! Все бы ничего, да стали фрицы в балку по большой и малой нужде бегать. Заволновались мы, а вдруг ненароком сунется какой из них к нам поближе? Видит Марья, что нам не по себе стало, и говорит: «Вы за меня не краснейте. Эти для меня не люди, я на них и внимания не обращаю».

Ах ты, елки зеленые, вот ведь как дело повернула! Мы об этом и не подумали, на войне-то ко всему привыкаешь, а она, Марья, как заметила, что мы закрутились, что береста на огне, так и нашла, чем нас пронять. Смотрит на нас, улыбается и говорит: «Я вздремну, а в случае чего побудите», — положила голову на ладошки и уснула.

Ну откуда, скажи мне, в ней столько силы было?! Уж на что мы, разведчики, не раз в тыл ходили, а все равно не по себе было, когда рядом с тобой фашисты гогочут, а она хоть бы что — глазом не повела! Успокоились и мы. Дождались темна и дошли до своих.

Спрыгнули в окоп, а тут сам командующий ждет нас. Доложил я по всей форме, а он шагнул к Марье, поцеловал ее, посадил в машину и увез в штаб.

Через неделю, в ночь на первое ноября сорок третьего года, бросили десант и захватили всю восточную часть Керченского полуострова, отрезали 17‑ю армию фашистов, а через полгода и вовсе освободили Крым.

За ту операцию нам с Филипушкой по Красной Звезде дали. Вручил нам начштаба Кудинов ордена, а сам так хитро посмотрел на нас и спрашивает: «А неужто не интересно знать, кого в тыл водили? Так и быть, сам скажу. «Ласточку» водили. Эта первая наша ласточка в Крыму!»