В тот день с утра шел дождь — ситуга, как здесь его называют. Мелкий противный дождик то моросил, сплошной сеткой закрывая море, то ненадолго переставал, то вдруг неистово начинал хлестать косыми тугими струями, оставляя заметные оспины на морском песке, размывая и без того размытую, хлюпающую белесой, как молочный кисель, глиной дорогу на Воронцовское кладбище.

Машина, на борты которой Сысун приколотил черные с красным куски материи, забуксовала при въезде на кладбище, гроб сняли, и четверо мужиков в брезентовых рыбацких штормовках понесли его к могиле, отрытой накануне. Гроб поставили на деревянные козлы у могилы, и Сысун, взяв лопату, спрыгнул на дно. Подровняв осыпавшиеся края, он штыковой лопатой стал вычерпывать воду.

— Кончай, Сысун! Не вычерпаешь...

— В море бы ее похоронить, по нашему, по морскому обычаю.

Под днище гроба просунули веревки и опустили в могилу. Каждый бросил по горсти мокрой земли, засыпая белую крышку гроба с черным матерчатым крестом.

По дороге с кладбища я заехал на вокзал и купил билет. Оставаться у моря я не хотел, хотя соседи предлагали мне переехать к ним. После неожиданной смерти Филипушки ничто уже не радовало меня в этом прожаренном до синевы морском поселке.

Добравшись до дому, я стал укладывать чемодан, не заметив, как в комнату вошел Сысун и поставил на стол бутылку водки.

— Уезжаете? — угрюмо спросил он.

— Уезжаю, — ответил я.

— Это конечно, — сказал он. — Помянем Филипушку?

— Помянем, — согласился я.

Когда разлили водку, Сысун сказал:

— За моряков выпьем, квартирант. Выпьем за тех двух, которые спасли товарищей. Под Рыбачьим наш сейнер подорвался на мине и стал тонуть. Одну шлюпку сорвало взрывом, а другая, пробитая осколками, с трудом бы выдержала пятерых. Семерым, оставшимся из команды, в одной шлюпке и полчаса не продержаться на плаву. И тогда двое прыгнули в воду. Сами прыгнули, без всяких там жребиев. Наш капитан и боцман. Через сутки их подобрал торпедный катер. За них двоих и выпьем, — и Сысун осушил стакан.

Я выпил свой и, налив холодной колодезной воды из глечика, запил.

— Кто же они, Сысун? — спросил я.

— Капитаном на сейнере был Яков Филипушко, а боцманом — его жена, покойная Марья Филипушко. За них и пили, квартирант. Читал я у крестника в книжке про парня одного, звали его Курцием. Давно он жил, да и жил ли, кто его знает. Так вот он город Рим спас. Читал?

Я знал легенду о Курции, но отрицательно покачал головой.

— Так тот Курций город спас, — продолжал Сысун. — В том Риме, значит, щель посередке образовалась, и один поп заявил, что Риму ихнему угрожает страшная опасность, пока существует эта самая щель, а заделать ее можно только самым что ни на есть высшим благом Рима. И тогда этот парень Курций взял и бросился в трещину, что-то там про храбрость прокричал и бросился, после чего земля и сомкнулась. Людей, значит, спас. Вот уже сколько лет прошло, а помнят об этом и даже в книжках пишут. А про Якова и Марью никто ничего не написал. А я тебя спрашиваю, чем они хуже того парня? Тоже людей спасли, и ничего там не кричали, просто прыгнули и поплыли от шлюпки, чтобы, значит, себя не травить. А сейнер пустил пузырь в небо и потонул.

Сысун снова разлил по стаканам.

— Ну, чтоб земля была ей пухом! — и Сысун, опять не дожидаясь меня, выпил. — Случай. У нас на сейнере крысы завелись. Мышеловки для них — оружие неэффективное, ядом травить тоже нельзя: заберется куда-нибудь за переборку и подохнет. А вонь? Приволокла Марья кота. Здоровенный такой рыжий субъект. Морда как ящик, лапы-крюки — ну, бандит на четырех лапах, и только. Марья говорит нам, что теперь все разбегутся, как только его увидят. Наступила ночь. Увидел субъект своих клиентов да каак заорет! Орал до тех пор, пока Марья не забрала его в свою каюту. «Ничего, — говорит утром, — привыкнет». А я думаю себе, вряд ли привыкнет. Чего она с ним делала, я уж и не знаю, но только оклемался кот. Стало на корвете крыс меньше, не так стали безобразничать, как раньше. Как она его храбрости научила, никто не знает, но к чему я это тебе рассказываю, квартирант? А к тому, что при Марье самые трусливые в огонь лезли и ничего не боялись...