Комнату я снял на Корабельной стороне в щитовом домике, продуваемом всеми ветрами мира. Домик когда-то принадлежал капитану небольшого рыболовецкого сейнера. Фамилия капитана была Филипушко. Его сейнер — небольшая скорлупка: палуба да мачта, да рубка — чуть больше будки, что ставят на садово-огородных участках.

Пугая шалых курортников гигантским номером «236», выписанным по борту с характерным наклоном, с каким проставляются номера на военных кораблях, он гордо бороздил воды прибрежных бухт. Вдова Филипушко, которой по наследству и перешел щитовой домик, вот уже несколько лет на пенсии. Каждый сезон она сдавала комнату, а то и две, оставляя за собой пристройку рядом с кухней, но с курортников брала значительно меньше, чем ее соседи по участку. Филипушко установил это правило. И теперь вдова, живя только на пенсию, неукоснительно следовала ему, повторяя слова покойного мужа: «Мы с тобой, мать, не станем заниматься русским бизнесом: воровать спирт, продавать, а деньги пропивать».

Домик стоял у моря. Стоило только открыть дверь, как обдавало йодистым запахом морских водорослей, выброшенных на берег морем, и горьким запахом чабреца. Это означало, что впереди лето. Можно будет бегать босиком по пляжу, купаться в белой пене прибоя, который ночью убаюкивал, а утром будил, ходить на лодке по заливу, ловить бычков с мостков причала, загорать и чувствовать легкую свободу, когда ничто не угнетает, ничто не волнует.

Обычно каждый вечер в гости к вдове с бутылочкой «Биле мицне» приходил боцман Сысун, старый рыбак, угрюмый молчун. Бутылку вина он выпивал один и слушал, как вдова поет украинские песни.

Посидев с часок, он, грузно опираясь на дощатый стол, вставал и, не прощаясь, уходил. Вдова убирала со стола, мыла стаканы и, ставя в буфет, ласково бормотала: «Бобыль старый, бродяга бездомный».

День шел за днем, и каждый день, прожитый у моря, все дальше и дальше отдалял меня от забот и хлопот. Писем мне никто не писал, да я их и не ждал ни от кого, сам я тоже никому писать не хотел. Последние два года моя жизнь напоминала лабиринт — два зеркала, поставленные одно против другого, творение пьяного Дедала, мифического персонажа, которому приписывается создание лабиринта на древнем Крите. Так бы и пролетел этот месяц...

Только однажды не встала Филипушко утром, не затопила печку в саду у дощатой пристройки, что служила ей летом кухней, не нажарила синеньких с помидорами и луком, не запела своей любимой о двух хлопцах, что скакали к дивчине степью, не полила из лейки дорожку у калитки. Она лежала в сильном жару, ее седые волосы, слипшиеся от пота, разметались по подушке.

— Продуло меня, сынок, — сказала она. — Ты уж прости меня, старую, но покормить тебя не смогу. Достань сам из погреба глечик со сметаной.

— Лежите, лежите. Я сейчас врача вызову, — успокоил я.

— Да не надо, сынок. Ты мне лучше молока горячего дай. К вечеру-то я встану.

Но вдова не встала ни к вечеру, ни через день, ни через неделю.