Конец августа 1939 года в Париже стоял удручающе душным. Только ближе к вечеру, когда спадала жара, Терентий выходил из дому, пересекал площадь Опера и не спеша шел к саду Тюильри. На бульвар Капуцинов он переехал весной, до этого снимал скромную квартирку в рабочем районе Парижа. Ему нравился Бельвиль с крутыми подъемами, головокружительными лестницами, узкими улочками, с простыми и отзывчивыми людьми.

На бульвар Капуцинов Терентий переехал, присмотрев квартиру в доме, где в прошлом столетии размещалось знаменитое ателье Надара, в котором впервые были выставлены работы художников-импрессионистов. Квартира была на бельэтаже, с удобной, широкой входной лестницей. В последний год его замучили приступы стенокардии, и, по совету врача, он был вынужден поменять район, а подыскивая квартиру, искал входную лестницу с широким маршем, с просторной лестничной площадкой, на которой можно было отдыхать. Даже его ежедневный маршрут был разбит на промежуточные остановки. Сердце часто давало о себе знать.

По дороге к Лувру Терентий заходил в церковь святой Марии Магдалины, где в жаркие августовские дни царила освежающая прохлада. С площади Мадлен слабый ветерок доносил пряный запах флоксов Друммонда, терпкий, стойкий запах роз сорта «Доктор Вархаге» и чуть сладковатый, как дым от костра, в котором догорают ветки старой вишни, запах садового ириса.

На площади Мадлен, в любое время года, был живописный рынок цветов, напоминающий о том, что где-то тут, совсем рядом, жила Альфонсина Плесси, послужившая прообразом для романа Александра Дюма-сына «Дама с камелиями».

«Альфонсина-а-а...» Так звали и хозяйку квартиры, где он снял свою первую комнатку, приехав в Париж. «Сколько же прошло с тех пор? — вышагивая по теневой стороне улицы, думает он. — Двадцать?! Нет, уже скоро двадцать пять...»

В последнее время он все чаще испытывал щемящую жалость к себе, чувствуя, что все ближе и ближе подступает пора потерь...

«Потерь? — самого себя переспросил он. — Вот и врешь, братец, врешь! Ведь самому себе врешь, а это уж совсем плохо...»

Первые дни в Париже он был поражен точностью Салтыкова-Щедрина, который сказал о «столице мира», что прогулка по улицам Парижа, в смысле разнообразия, не уступает прогулке по любой из выставок. Он облюбовал себе на этой «выставке» местечко, называл его «своей Землей», к которому обязательно приходил, гуляя по городу: мост Менял, что соединяет правый берег Сены с островом Сите.

Двадцать пять лет...

Двадцать пять лет тому назад в «Вестнике воздухоплавания» появилось сообщение, что господин Рынин Т. А., командированный во Францию Императорским Всероссийским аэроклубом на средства миллионера господина Ломова для освещения событий, имеющих быть на Третьем Парижском Воздухоплавательном Салоне, к обязанностям собственного корреспондента названного журнала с сего дня приступил.

Салон открылся в громадном и мрачном Гранд Паласе, построенном в начале века к Всемирной выставке.

В своем первом сообщении из Парижа Терентий писал, что из пятидесяти одного аэроплана, представленного в Салоне, сорок восемь принадлежат французским фирмам, два аэроплана немецкие, один — английский и ни одного русского. Сообщение заканчивалось фразой: «Великая Империя бескрыла...»

Цензура фразу сняла.

Терентия, как инженера, заинтересовали аэропланы фирм Клеман-Баяр, Соммер и Бреге, остов которых был выполнен из стали, а не из дерева, и два аппарата Моран и Примар, заменивших в обшивке крыльев материю на алюминиевый толь. Это было новым в строительстве аэропланов.

Кроме летательных аппаратов, можно было потрогать руками авиационные двигатели, гребные винты (пропеллеры), образцы материй и два неуклюжих челнока-дирижабля, занимавших чуть ли не всю территорию Гранд Паласа.

В первые же дни работы Салона он отобрал партию восьмицилиндровых двигателей «Антуанетт», оплатил транспортировку и отправил партию адресату. Выполнив все, что следовало по договору, Терентий посчитал себя свободным от обязательств перед Ломовым и полностью переключился на работу специального корреспондента «Вестника воздухоплавания».

Ужасные случаи последнего времени заставили многих предложить самым компетентным в деле воздухоплавания лицам следующие вопросы:

1. Опасны ли полеты на воздухопланах?

2. Каких несчастных случаев надо более всего опасаться?

3. Каковы способы для их избежания?

Наш корреспондент господин Рынин Т. А. задал эти вопросы первому французскому авиатору Сантосу-Демону и вот что услышал в ответ: «Опасны ли полеты? Нет и нет! Конечно, при условии обладания легким аппаратом, не могущим вас раздавить. А опасны только поломки руля и расстройства в передачах движения. Остановка двигателя не очень опасна, если вы находитесь над ровным полем, а о поломках крыльев и рессор и разговора быть не может, так как аэроплан как бы недвижен в воздухе и не получает ни толчков, ни сотрясений». Наш корреспондент продолжит публиковать в ближайших номерах журнала свои беседы с летателями Эсно Пельтри, де Ламбером, Деляранжем, Латамом и самим Анри Фарманом, школу которого в Гранд-Мурмелоне хорошо знают русские авиаторы».

Сообщение заканчивалось призывом: «Читайте журнал «Вестник воздухоплавания». Подписная цена с пересылкой — 7 рублей».

К русским в Мурмелоне относились хорошо. Они были единственными, кто без иронии воспринимал хвастливую приставку «Гранд» к названию маленького, провинциального городка.

Анри Фарман при первой встрече с Терентием долго говорил о Михаиле Ефимове, сетовал, что Ефимов отказался остаться в школе инструктором, хотя он, Анри Фарман, и предлагал ему эту работу. С интересом выслушав рассказ Терентия, что в Казани, на ипподроме, Ефимов успешно продемонстрировал воздушные полеты, сокрушенно покачав головой, сказал:

— Родина, родина... Странный человек этот мсье Ефимов... Родина там, где тебе хорошо. О-ля-ля, его так и звали — «Мсье Хорошо»! Как летал! Он родился летающим человеком! Первый полет — 45 минут в воздухе! Ни слова по-французски... полуголодная жизнь... и дальше, дальше... как будто бы завтра умирать... А вы сколько пробудете в школе?

— Мой контракт истекает по завершению работы Воздухоплавательного Салона, но виза годовая, и я думаю пожить во Франции еще несколько месяцев, — сказал он. А помолчав, добавил: — Потом возвращаться или искать работу.

— Кто вы по специальности? — спросил Фарман.

— Инженер-техник.

— О-о! — уважительно протянул Фарман. — Захотите, можете поработать в моих мастерских. У меня работают ваши соотечественники.

— По военному ведомству? — спросил Терентий.

— О, нет! Если бы по военному, — замахал руками Фарман. — Были посланы господином Рябушинским.

— Что же они делают?

— Мелкий ремонт: перебирают двигатели аппаратов, потерпевших аварии; ремонтируют остовы, моют, чистят аппараты после полетов. Большинство из них плотники, столяры, но есть и механики. Я уже дважды запрашивал русское консульство, но... без результата. Их просто забыли.

— Как забыли? На что же они живут?

— Платят те, кто нанимает их следить и готовить аппараты к полетам.

— Где их можно найти? — заспешил Терентий.

— В мастерских, — ответил Фарман. — Там и живут.

Пройдя вдоль ровного зеленого поля (декабрь во Франции ничем не напоминает тот же месяц в Рязанской губернии), Терентий, побродив среди сараев, служивших и ангарами и мастерскими, вышел к живописно расположившейся артели, и по тому, как сидящие вкруг котла степенно черпали друг за другом дымящуюся похлебку, догадался, что это и есть его земляки.

— Хлеб да соль, — поприветствовал он их.

Только один из сидящих, тот, что был моложе всех, резко повернулся на его голос и радостно вскрикнул:

— Мать честная, русский, братцы!

— Благодарствуем, барин, — чинно ответил старший.

— Я корреспондент журнала «Вестник воздухоплавания», — представился Терентий.

— Не летатель, стало быть, — с сожалением, как показалось Терентию, сказал один из мастеровых.

— Нет, не летатель, — догадавшись о причинах сожаления, усмехнулся Терентий. — Хочу рассказать русским читателям о вашем житье-бытье.

— Чего о нас расскажешь? — строго сказал старший, вытирая о фартук деревянную ложку. — Бог от нас ушился...

— Гнусная легкость от жисти нашей французской, — добавил сидевший рядом с ним мастеровой.

— Чем на хлеб зарабатываете? — поинтересовался Терентий.

— А вот с той хреновины и кормимся, — ткнув ложкой в сторону стоявшего рядом с сараем аэроплана, сказал старший.

— Докуки от той, что с хвостом, хватает: моем, чистим, как лошадь в стойле, — засмеялся тот, что был моложе всех.

— Цыц, желторотый! — прикрикнул старший.

— Присесть к вам можно? — спросил Терентий.

— Садись, барин, коль пришел. В ногах правды нет. Эй, Матюха! — позвал старший.

Из сарая выглянул мужик и, привалившись к открытым створкам ворот, замер.

— Притащи барину ящик, тот, что намедни Жак привез.

Мужик кивнул и не спеша пошел в сарай. Через минуту он вышел, неся на голове ящик, в который упаковывают авиационные моторы.

— Мотор меняли? — догадался Терентий.

— Да, поменяли, — сказал старший. — Ты садись, барин, садись.

— Так, стало быть, заработок у вас есть, — сказал Терентий, усаживаясь на ящик.

— Кабы заработок... А то этот, как его, Матюха?

— Гонорар.

— Во-во, барин, гонорар этот. Сегодня он есть, а завтра — пшенный кандер.

— От жисти такой, барин, зубами стрегочешь, — добавил мастеровой, притащивший ящик из сарая. — Завезли, как в плен турецкий, и бросили.

— Прошлым годом работы было много — соревнования в Мурмелоне шли, так мы, как ихние сыры, раздобрели. В этот год худо, на одной мадаме и держались, — добавил мастеровой, посетовавший, что Терентий не летатель.

— Да-а-а... До летательного аппарата ужасно жадная мадама, — мечтательно протянул один из мастеровых. И тут все заговорили разом:

— Паруса надует, а нам в радость!

— И чего только на той аппарате не выкамаривала!

— И ведь часу не посидит!

— Почистим, заправим, откатим по ветру — она и полетела!

— Апосля жигнет книзу и катит, как телега немазаная.

— Как же звали вашу даму? — спросил Терентий.

— Как ее звали, Матюха? — спросил старший. — Ты до языков ихних смекалистый.

— Мадам де Ларош, — чуть помедлив, ответил Матюха.

— О-во? Де Ларош.

— Красивая! — вставил самый молодой из них.

Все засмеялись.

— Федя-то наш больше всех и старался, — объяснил старший.

— Два раза с ней летал, — ткнув пальцем в грудь, сказал Федя.

— Крестик золотой ему подарила, — сказал старший. — Покажь барину крестик.

Федя, нащупав цепочку, вытащил крестик и, положив его на ладонь, потянулся к Терентию. Терентий, нагнувшись, уважительно коснулся рукой тыльной стороны Фединой ладони.

— Мадам де Ларош, — сказал он, — известная в мире летательница. Она и в России демонстрировала свои полеты.

— Гляди-ка, в России! — обрадовался Федя.

— А мы тута третий год, почитай, как пошел, — горестно вздохнул за спиной Терентия Матюха.

— Так никто и не наведовался к вам за эти три года? — спросил Терентий.

— Хай их холера задушит! До нашего берега шо пристанет — як не гивно, то триска.

— Был тут один из посольства...

— Худой, як змеюка.

— Обещал, что отправит домой, да с того дня, почитай, две зимы прошли.

— Ты бы, барин, помог нам, — сказал старший. — Отпиши хозяину. Науку-то мы эту превзошли: остовы вязать научились, гребные винты, как резать — знаем. Чего нам тут торчать? Пора и в Россию-матушку.

— Ну что же, — помедлив, сказал Терентий. — Обещать не стану, но о вашем житье-бытье читатели журнала «Вестник воздухоплавания» обязательно узнают. Потерпите чуть-чуть...

— Русскому человеку не привыкать, — сказал старший, вставая. — Ты нас, барин, извиняй, нам еще эту хреновину до ума довести требуется.

— Что же вы с аппаратом делать станете? — поинтересовался Терентий.

— А вот сейчас мотор запустим, по полю покатаем, потом почистим, в сарай поставим и станем нашего японца ждать.

— Какого японца? — с интересом спросил Терентий.

— А этот... как его? Матюха! У японца-то какое заглавие?

— Ассакой его зовут, — встрял Федя.

Старшему, как видно, это не понравилось.

— Тебя спрашивали, блин немазаный? Молчишь? То копоский, копоский, а то как шлея под хвост. Ишь крестик его похвалили, так он паруса надул. Ступай, обокол аппарата стой.

Федя послушно встал и поплелся к аэроплану.

Артель надолго замолчала.

Первым нарушил молчание Матюха.

— Летателя Ассакой кличут, — сказал он. — Вот ждем его, обещался к концу дня наведаться.

— Так он сегодня летает? — спросил Терентий.

— Сегодня не летает, — строго заявил старший. — Теперь только поутру.

— Так я к вам завтра и зайду?

— Заходи, барин, заходи, — разрешил старший.

ПОЛЕТЫ В МУРМЕЛОНЕ

Наш корреспондент Т. А. Рынин сообщает из Гранд-Мурмелона:

«Летатель японец Ассаки летал 45 минут на своем биплане и с высоты 150 метров спустился на землю планирующим полетом.

Задача передвижения, взятая в наиболее широком значении этого слова, состоит в наилучшем использовании взаимодействия двух факторов: поддержания и движения вперед. И с этими двумя принципами полета господин Ассаки блестяще справился».

Наши читатели спрашивают: «Кто на чем летает?» Предлагаем сводную таблицу, составленную для нашего журнала нашим собственным корреспондентом во Франции:

Эсно Пельтри, Ц. Тиссандве — моноплан «Реп»

Д. Ламбер, господин Шрек  — биплан «Райт»

Господин Лефевр  — биплан «Ариель

А. Фарман, Р. Зоммер  — биплан «Фарман»

Господин Латам, господин Рюшонэ, господин Гоброн, господин Делягранж, госпожа де Ларош — моноплан «Антуанетт»

Как сообщает наш корреспондент господин Рынин Т. А., летатель Латам поместил на своем аэроплане «Антуанетт» пулемет и совершил с ним полет на аэродроме у Шалона. Латам произвел несколько выстрелов. Аэроплан остался цел.

Летатель Вейсс отправился из Мурмелона на аэроплане «Кюхлин» с мотором «Гном» в Бетани. Застигнутый в полете сильным туманом, он сделал привал в Кормонрейле и лишь на следующий день смог продолжить свой путь. Так впервые преодолен путь с промежуточной посадкой.

Главный упрек, который можно сделать аэроплану в настоящее время, есть трудность, с которой он поднимается с земли. Авиатор не может подняться с земли, если поверхность ее не достаточно гладкая.

Господин Пенлеве, однако, утверждает, что через три-четыре года скорость аэропланов достигнет 400 км в час. Но пусть вспомнит господин Пенлеве пример Навье, бывшего все же хорошим механиком, что сила... семнадцати ласточек не всегда равна одной лошадиной силе... В действительности невозможно предсказать ничего... Поживем — услышим.

В одном из номеров журнала «Вестник воздухоплавания» была опубликована и небольшая заметка, в которой рассказывалось о бедственном положении русской артели, живущей во французском городе Гранд-Мурмелон без средств к существованию.

Заметка заканчивалась обращением к читателям журнала: вносить пожертвования с целью помочь русским людям вернуться на родину.

Это была последняя корреспонденция господина Рынина Т. А., опубликованная в журнале.

Перелистав все журналы, хранящиеся в Ленинской библиотеке, я нигде больше не встретил этого имени.

Собственный корреспондент иллюстрированного научно-популярного и спортивного журнала «Вестник воздухоплавания» господин Рынин Т. А. в Россию не вернулся.

Покинув Россию, Терентий почувствовал себя отрезанным от жизни. Нет, жизнь бурлила вокруг, поражая яркостью красок, многоголосьем, удивляла его всем, как когда-то публику в «Гран-кафе» удивляли первые публичные киносеансы братьев Люмьер. Все происходило как бы на экране, а он был только зрителем. Он был вне этой жизни: то, что когда-то было его судьбой, осталось там, в России, откуда он уехал, а то, что он нашел в Париже, не было его жизнью.

Но прежняя жизнь нет-нет да и напоминала о себе, то невыносимой, как бессонница, тоской, а то и горьким фарсом. Как-то раз в Булонском лесу его бесцеремонно остановил странный господин с бегающими глазами и сипло, дыша перегаром, представился:

— Ротмистр Галицын. Вам это ничего не говорит?

— Ровным счетом ничего.

— Вот ведь как... — разочарованно протянул ротмистр. — Удивлены? Следил за вашей судьбой! Любопытствовал, так сказать...

— Зачем это вам было нужно? — спросил Терентий.

— Ошибочка вышла, извинения просим. Не за того приняли. Борода ваша — а ля натурель — подвела. От Российского товарищества воздухоплавания в одиннадцатом годе в Сибирь передвижную выставку возили?

— Возил, но что вам до этого?

— Я говорю, ошибочка вышла. А в Праге в двенадцатом годе были?

— Был, проездом в Париж.

— Знаем, знаем. Потом скрылись.

— Да почему скрылся-то? Я ведь был командирован в Париж на открытие Воздухоплавательного Салона.

— Вот в Праге наш сотрудник вас и потерял.

— Ах, вот в чем дело! Сейчас, сейчас вспомню... «Петух»?! Так, кажется, звали его?

— Вот именно, «Петух»-с. А в Москве у кого изволили останавливаться?

— А это вам зачем? — возмутился Терентий.

— А затем, что была там явочка подпольная, оружие прятали‑с.

— Сейчас-то что об этом говорить? Да, кстати, ротмистр, Август Петрович пострадал, выходит? — спохватился Терентий.

— Дружок ваш, господин Рынин, по нашему департаменту дважды проходил‑с, но все как-то вывернуться ему удавалось. А жаль... В Сибири ему самое место.

— Все старым живете, ротмистр? А в России новая жизнь, там вас и не вспоминают.

— Старем-с, старем-с... Сейчас-то вспоминать незачем, в этом вы правы, а вот тогда вы нам все карты спутали. К вам хвостик прицепили, а главная рыбка и уплыла.

— И слава богу, — порадовался Терентий.

— Вы-то чего тут осели-с? — поинтересовался ротмистр.

— Вот это уж мое дело, — развел руками Терентий.

— Россия-то ваша крылата стала, но без вас, без вас, господин Рынин.

— И это знаете? — удивился Терентий.

— А как же! Читали-с, читали-с. И про мужичков сиволапых читали‑с, как вы их из беды изволяли, в Россию помогали выехать... Вот они и взашей, взашей таких, как вы. А сами-то в снега наши белые назад вернуться не захотели... Влезли вы в большое дерьмо, господин Рынин.

— Подите к черту, ротмистр, не вашего ума дело, — разозлился Терентий.

— Не нашего, не нашего, господин любезный. И тут ведь ни к одному из бережков не пристали. Так сказать, на мосту Менял стоите, который так любите посещать, а мосток-то ваш ни один из берегов не соединяет. Так вот вам там и стоять до конца дней своих... Разрешите попрощаться, — и человек, с которым Терентию никогда не доводилось встречаться, медленно, шаркая ногами, пошел прочь.

«...На мосту Менял...» — часто повторял он слова ротмистра, слыша, как на улочки ночного Монмартра выплескивается:

«...На мосту Менял...» — повторил он в двадцать седьмом, когда весь трудовой народ Парижа вышел на улицы с требованием отменить смертную казнь Сакко и Ванцетти. Его не было среди них... Он знал, что если встанет рядом, его просто выкинут из Франции. На следующее утро, 24 августа, он видел разбитые чугунные решетки, обломки мраморных столиков, разбитые стекла ресторанов Покарди, где раз в неделю позволял себе обедать.

Назойливая, как осенняя муха, двухмиллионная русская эмиграция очень скоро надоела Парижу. Один за другим стали закрываться русские рестораны, газеты перестали печатать русские новости, пропал интерес ко всему русскому, а с ним и интерес к тем, кто бежал из России.

Ротмистр оказался прав: он стоял на мосту, не соединяющем ни один из берегов... Не примкнув к эмиграции, он не нашел пути вернуться назад...

Работа, которую он получил на заводе «Пежо», давала ему возможность жить, но жизнь эта ничем не радовала. Даже прогулки по Парижу не помогали отвлечься от горьких дум. Да и что давали ему эти милые подробности, которыми он пичкал свой мозг? Что добавляли они к тому, что он уже знал? Ни памятник знаменитому сказочнику Шарлю Перро в саду Тюильри работы братьев Кусту, ни церковь Сент-Эсташ, где крестили Жана-Батиста Поклена (настоящее имя Мольера), Армана де Плесси, впоследствии кардинала Ришелье, где Ференц Лист на церковном органе впервые исполнил «Гранскую мессу», ничто уже не волновало его так, как в первые месяцы жизни в Париже.

Он оказался вне той жизни, где поднялись великие силы, где люди верили в будущее, которого не было у него. Он особенно остро это чувствовал, когда события, волновавшие всех, приковывали внимание к России.

— Эй, русский, людей спасут? — строго спрашивали его рабочие завода.

— Спасут, обязательно спасут! — заявлял он не без гордости. (Стыдно признаться, но когда челюскинцев вывезли с льдины, он поплакал от радости... И сам удивился этому естественному проявлению чувств.

— Эй, русский, выпей с нами! — приглашали его в те дни.

И так было, когда пустили первую очередь метрополитена в Москве, когда стало известно, что длиннокрылый самолет благополучно село на острове со странным именем Удд, когда мир услышал позывные первой станции на Северном полюсе...

Россия стала крылатой.

Он бродил среди неряшливо одетых молодых людей, среди сытых, убежденных в своем превосходстве богатых туристов из-за океана, среди неудачников, метавшихся с лихорадочным блеском в глазах от постоянных лишений, и повторял, повторял с бредовой навязчивостью шизофреника:

— «...На мосту Менял, на мосту Менял, на мосту Менял...»

А вокруг сверкали, переливаясь ослепительными елочными огнями, парижские улицы, сияли витрины магазинов, кипела праздничная уличная толпа.

«Вы влезли в большое дерьмо, господин Рынин...»

В середине тридцатых он обратился с просьбой разрешить ему вернуться на Родину, но получил вежливый отказ. Как-то сразу заболело сердце, по утрам он вставал с ощущением тяжести, все чаще стали приходить мысли о смерти, как о спасении...

Прошел месяц, как было отправлено письмо в Париж, но ответа не было. Особых надежд, сознаюсь, я не питал...

Давно уже замечено, что каждое время по-своему формирует людей, но история знает примеры, когда и люди формировали свое время.

К таким людям принадлежала и Мария Яковлевна Симонович-Львова. Вспомним хотя бы август 1944 года, когда в Париже еще действовали банды «кагуляров» и фашистские молодчики из банд де ля Рока и Дорио убивали людей из-за угла, 80‑летняя женщина шьет красные флаги и раздает их французам, не скрывая своего отношения к русским людям.

Всю свою жизнь она оставалась человеком, освещенным солнцем, — и это был ее долг, и не было ни жизни, ни страсти без этого долга.

Угаданная или не угаданная версия уже сама по себе ничего не добавляла к судьбе Марии Яковлевны, которая прожила большую и честную жизнь, продолжает жить на полотне великого Серова, поражая нас удивительной правдой, которая выше живописи. Но, ничего не добавляя, помогла соткать дух времени, в котором, хотелось бы верить, «ожили» люди.

«...и не нужно, чтобы было все так, чтобы похоже было. Суть-то угадывание! — возражая критикам картины «Покорение Сибири Ермаком», писал В. И. Суриков. — Если сам дух времени соблюден — можно и ошибки делать. А когда в точку — противно даже».

Автору не удалось разгадать тайну пятидесятидвухлетнего господина «с громадной бородой до пояса», но, быть может, кто-нибудь и заинтересуется этой историей, возьмет за сюжет, «тут даже есть и подходящая драма», и расскажет о судьбе таинственного Терентия интересней, чем это сделал автор.

Как сказано у Поэта:

ПОСТСКРИПТУМ

Institut Pasteur

25, Rue du Docteur Roux

(XVe Arrond)

Telephone: 566-58-00

Paris, le 8 fevrier 1986

Monsieur,

Je n’ai pas souvenir d’avoir jamais entendu parler de «Terenti».

A ma connaissance il n’y a pas eu de «drame».

Andre Lvoff

--------------------

Институт Пастера

25, ул. Доктора Ру

(XV округ)

Телефон: 566-58-00

Париж, 8 февраля 1986 г.

Мсье,

Я не помню, что когда-либо слышал о «Терентии».

Насколько мне известно, «драмы» не было.

Андрэ Львофф