3амечено, что любовь, доброта — язык людей, на котором могут говорить даже немые, а глухие могут слышать.

«Добро — не наука, оно действие», — заметил Р. Роллан.

В изобразительном искусстве есть портреты, остановившие это счастливое мгновение, когда добро проявляет себя действием, правдой. И люди на этих портретах не просто «как живые»...

У Веласкеса был девиз: «Писать только правду!» Такой правдой стал портрет папы Иннокентия Х.

Посмотрев свой портрет, папа Иннокентий Х сумрачно произнес: «Это слишком правдиво».

Современники говорили: «Это выше живописи».

Вот к таким художникам и принадлежал Валентин Александрович Серов, а его портрет М. Я. Симонович-Львовой — «Девушка, освещенная солнцем» — «...выше живописи».

Что нам известно? Известно, что Федор Иванович Шаляпин делал заметки, которые потом стали воспоминаниями о Серове, когда Валентин Александрович работал над его портретом.

«С виду это был человек суровый и сухой, — пишет Ф. И. Шаляпин. — Я даже сначала побаивался его, но вскоре узнал, что он юморист, весельчак и крайне правдивое существо. Он умел сказать и резкость, но за нею всегда чувствовалось все-таки хорошее отношение к человеку. Однажды он рассказывал о лихачах, стоящих у Страстного монастыря. Я был изумлен, видя, как этот коренастый человек, сидя на стуле в комнате, верно и точно изобразил извозчика на козлах... великолепно передал он слова его:

— Прокатитесь? Шесть рубликов‑с!

Другой раз, показывая Коровину свои этюды — плетень и ветлы, — он указал на веер каких-то серых пятен и пожаловался:

— Не вышла, черт возьми, у меня эта штука! Хотелось изобразить воробьев, которые, знаешь, сразу поднялись с места... фррр!

Он сделал всеми пальцами странный жест, и я сразу понял, что на картине «эта штука» действительно не вышла у него. Серов мастерски изображал жестами и коротенькими словами целые картины».

Портрет Ф. И. Шаляпина Валентин Александрович закончил в 1905 году, а расстались они друг с другом в 1910 после случая в Мариинском театре.

Давали оперу «Борис Годунов», в театре присутствовал Николай II, так вот во время исполнения гимна Шаляпин встал на колени перед ложей, в которой находился царь. Потом уже Шаляпин объяснял это тем, что это был артистический подъем, а не прилив верноподданнических чувств.

Этот поступок друга ошеломил Серова, и он пишет резкое письмо Шаляпину. Больше они никогда не встречались.

Рассказывают, что Шаляпин в 1911 году в Париже увидел Серова в театре, в партере. Ему безумно захотелось подойти к Валентину Александровичу и попытаться вернуть их прежнюю дружбу и любовь друг к другу. Но он так и не смог этого сделать... Более того, боясь случайно встретить Серова в фойе, Шаляпин поднялся на верхний ярус и просидел там до конца спектакля.

О характере В. А. Серова можно судить по двум характерным зарисовкам.

Как-то раз Репин, произнеся страстную, бурную речь, закончил ее так: «Серов сказал бы: «Хм, хм», и в этих «хм», «хм» было бы больше смысла, чем во всех сказанных мною сейчас словах».

А Всеволод Саввич Мамонтов, сын Саввы Ивановича, вспоминает сцену между двумя друзьями — Серовым и Коровиным.

В 1907 году от всех служащих казенных учреждений отбирали подписку — обязательно не состоять членом противоправительственных политических партий. А Серов и Коровин в то время были профессорами Московской школы живописи, ваяния и зодчества, где им и было предложено дать эту подписку.

Валентин Александрович наотрез отказался сделать это.

«Ну, Тоша, милый! Голубчик! — умолял его Коровин. — Ну, не ходи в пасть ко льву — подпиши ты эту прокламацию. Черт с ней! Ну, что тебе стоит. Подмахни, не упрямься!»

Серов подписи не дал.

Известно, что В. А. Серову в усадьбе Домотканово позировала его двоюродная сестра Маша (Мария Яковлевна Симонович), что портрет «Девушки, освещенной солнцем» написан в 1888 году, что В. А. Серов, незадолго до кончины, посетил вместе со своим другом — художником И. Э. Грабарем Третьяковскую галерею и, остановившись перед своей картиной, «пристально ее рассматривал и не говорил ни слова, потом махнул рукой и сказал... в пространство: «Написал вот эту вещь, а потом всю жизнь, как ни пыжился, ничего уже не вышло, тут весь и выдохся». И добавил: «И самому чудно, что это я сделал. Тогда я вроде как с ума спятил. Надо временами — нет-нет и малость спятить. А то ничего не выйдет».

Что мы еще знаем? Знаем, что усадьба Домотканово находится в семнадцати верстах от города Твери (ныне — Калинин), знаем, что она принадлежала другу В. А. Серова пейзажисту Владимиру Дмитриевичу Дервизу, который был женат на сестре Маши — Надежде.

Это Серов привез к Симоновичам Владимира Дмитриевича Дервиза и Михаила Александровича Врубеля, своих друзей по Академии.

Вскоре образовались три пары: Дервиз и Надежда Яковлевна Симонович, Серов и Ольга Федоровна Трубникова, Мария Яковлевна и Врубель. Две пары завершились счастливым браком, а вот Врубель, по приглашению Прахова, уехал в Киев расписывать Кирилловский монастырь, а Мария Яковлевна в Париж учиться скульптуре, и пути их разошлись.

И очень жаль...

Надежда Яковлевна Дервиз (1866-1908) — «добрый дух» домоткановского дома. В Государственной Третьяковской галерее хранится «Портрет Н. Я. Дервиз с ребенком» кисти В. А. Серова.

Серов работал над портретом Нади два лета подряд. В первое лето портрет не был завершен, а на следующее лето, когда дочь Надежды Яковлевны — Маруся подросла и категорически отказалась «изображать» грудного младенца, Серов выбрал для «натуры» пятимесячную Лелю, но и на этот раз работа не была доведена до конца.

Почти в это же время, в 1889 году, В. А. Серов писал портрет и Аделаиды Яковлевны Симонович. Это, примерно, тот год, когда Аделаида Яковлевна окончила гимназию и преподавала крестьянским детям в Каланчевской школе, той самой школе, в которой останавливался И. Левитан, приезжавший летом навестить друга.

Впоследствии Аделаида Яковлевна вышла замуж за Валериана Дмитриевича Дервиза, брата Владимира Дмитриевича.

Знаем и то, как работал В. А. Серов над портретом «Девушки, освещенной солнцем»...

Каждое утро Серов выходил с красками в сад и громко требовал:

— Писаться!

«Он искал себе работу, — вспоминала Мария Яковлевна, — и предложил мне позировать. После долгих поисков в саду для выбора места наконец остановились под деревом, где была врыта в землю деревянная скамья. Сидящий на ней освещался тем летним, играющим от листвы, колеблемой бесшумным ветерком, светом, который легко скользит по лицу, расплываясь на нем, теряясь, вновь налетал и исчезал, чтобы опять повторить свою игру. Задача была трудная и интересная для художника — добиться сходства и вместе с тем игры света на лице... Он с удовольствием писал модель, которая его удовлетворяла больше всего, я думаю, как идеальная модель в смысле неуставаемости, держания позы и выражения, что давало ему возможность серьезно изучить строение лица и игру света, не торопясь, и так, как он считал нужным; я же понимала всю важность такой работы для него и знала, что он ценил натуру, которая проникается тем же чувством — сделать как можно лучше, не щадя трудов... Я должна была постоянно думать о чем-то приятном для того, чтобы не нарушать раз принятого выражения; важное условие для выполнения той трудной и сложной задачи, которую он преследовал. Мое серьезное отношение к работе поддерживало его...

Мы работали запоем, оба одинаково увлекаясь: он — удачным писанием, а я — важностью своего назначения. Он все писал — я все сидела...

В начале четвертого месяца вдруг я почувствовала нетерпение; часто художник, желая достигнуть еще более совершенного, портит то, что есть. Я этого боялась и потому со спокойной совестью сбежала, именно сбежала в Петербург под предлогом своих занятий по скульптуре в школе Штиглица»...

Известно, что в 1890 году Мария Яковлевна вышла замуж за русского политического эмигранта, врача-психиатра Соломона Константиновича Львова и уехала с ним в Париж.

Знаем и письма М. Я. Симонович-Львовой к сестре Нине Яковлевне[1].

9 августа 1936 г. «...Милая Ниночка, хочу рассказать тебе одну историю, которая имеет отношение к моему Третьяковскому портрету. Она очень оригинальна, но не знаю, смогу ли описать именно в такой мере чувств, как она случилась. Мы сами ее пережили вот только эти дни.

Здесь у наших знакомых появился один господин, фамилию не знаю; по имени Терентий, приехал провести свой 15‑дневный отпуск — он инженер, 52 лет, с громадной бородой до пояса. Так как он играет в шахматы, то пришел поиграть с Соломоном Константиновичем. Играя, он все время поглядывал на русский календарь, который висит у нас на стене с «Девушкой, освещенной солнцем», но ничего не спрашивал, так как он очень застенчив. В свой второй визит он спросил С. К., глядя на календарь: «Мне это напоминает тот портрет, который я 30 лет тому назад видел в Москве. Чей это? Кто сделал?» Узнав, что портрет Серова и что девушка «моя жена» (был ответ), он очень удивился и пошел смотреть тот другой мой портрет у нас[2]. Тут я проходила по коридору, принуждена была остановиться и, как всегда в таких случаях, с чувством виновности (как смела так измениться, что, пожалуй, и не узнаешь?).

Он сказал: «Глаза те же».

На следующий день он зашел снова.

Так как он заинтересовался Серовым, то я дала ему прочесть свои воспоминания, ему очень понравились, он сказал, что меня понимает хорошо по этим запискам, и объявил, что я ему гораздо ближе той девицы, своей знакомой, которая его привела сюда.

Уходя, сказал: «Благодарю за глаза».

Оказывается, этот портрет был его первая любовь, он остался неженатым, и теперь был озадачен, что в далекой Франции, в деревне, вдруг нечаянно встретил ту самую девушку, которую любил на портрете.

Сегодня С. К., я и он стояли посреди комнаты, он пришел проститься. Соломон Константинович говорил, что он, тут стоя, сделал настоящее признание в любви, наивно и прочувственно. На прощание он объявил, что вообще это не в его привычке — целовать дамам руки и просил позволения поцеловать мне.

Нас эта история очень заинтересовала, какой-нибудь романист мог бы взять это за сюжет, тут даже есть и подходящая драма. С. К. надо мной смеется, называя «твой поклонник», и т. д. Все это ведь тоже характеризует портрет. Сестра».

Об этом знаем доподлинно, все остальное только догадка...

Кто такой Терентий? Известно, что он инженер, что в 1936 году ему было 52 года, следовательно, в 1911 году, когда он впервые увидел портрет, ему было 27 лет. Вот и все.

В течение месяца, каждый вечер после работы, я отправлялся в Ленинскую библиотеку и до закрытия читал все, что имело отношение к судьбе М. Я. Симонович-Львовой: в журнале «Искусство» № 4 за 1938 г. воспоминание Марии Яковлевны, воспоминание художника И. Э. Грабаря о встречах и дружбе с Валентином Серовым, переписку М. Я. Симонович-Львовой с сестрой и художницей Н. Я. Симонович-Ефимовой, все о Валентине Серове[3], старые газеты той поры, альманахи «Панорама искусства», одним словом, все-все, что могло бы так или иначе пролить свет на эту тайну.

Читая, ловил себя на мысли, что, пытаясь совместить, по сути, документ с выдумкой, все больше проникаюсь уважением к женщине, стеснявшейся своей схожести с известным и живущим, как оказалось, своей собственной жизнью, портретом.

Надо ли знать, спрашивал себя, о судьбе человека, ставшего для художника моделью? Сколько неизвестных портретов украшают картинные галереи, и от того, что они неизвестны, не теряют художественной ценности как произведения искусства, собравшие обобщенный поэтический образ времени, эпохи? Да и что добавит к нашему восприятию перечисление дат и событий из жизни изображенного на полотне человека?

А улыбка Моны Лизы?

В Лувре я видел, как толпы людей, прижав к уху механический экскурсовод-магнитофон, говоривший на всех языках мира, кстати, кроме русского, узнавали страницы жизни великого художника, а потом долго не уходили из зала, загипнотизированные улыбкой, тайну которой не могут разгадать уже многие поколения... Я был свидетелем, как школьники из Бонна, усевшись полукружьем прямо на пол, минут тридцать не отрываясь смотрели на полотно.

— Почему вы им ничего не объясняете? — спросил я преподавателя, сопровождавшего их.

— А зачем? О художнике они знают все, что знаю я, — ответил он.

— Тогда какую же задачу вы поставили перед ними?

— А все ту же — засмеялся он. — Каждый из них потом напишет свой реферат на вечную тему об улыбке Моны Лизы. И знаете, меня ждут великие открытия!

Выходит, судьба модели интересует каждого, кто очарован творением мастера: в литературе — кто послужил прообразом главного героя, в живописи — судьба человека, его биография, если это портрет, а если это пейзаж, где художник увидел его... Потому и не могут не волновать письма и дневники М. Я. Симонович-Львовой.

М. Я. Симонович-Львова к Н. Я. Симонович-Ефимовой.

1938 г. «...Один наш знакомый художник, ученик Серова, Роберт Рафаилович Фальк, поехал в Москву. Я дала ему четыре рисунка Тоши, которые он должен отдать в дар Третьяковской галерее. Я ему дала соответствующее письмо и просила его пойти с тобой вместе. Там находится: 1 — портрет мамы, 2 — мой портрет, 14 лет, 3 — другой мой портрет, 15 лет. 4 — пейзажи Яссок, Псковская губерния. Фальк вам расскажет, конечно, как рекомендовал реставрировать мой портрет Серова, который я предназначаю для Третьяковской галереи. Он был очень занят перед отъездом. Буду очень рада, если вы сможете как-нибудь облегчить ему, не говорю — жизнь, но приезд.

Наклонный столик Серова едет тоже в Москву, чтобы быть переданным впоследствии куда следует. А дала его пользоваться Фальку с таким условием, он его упаковал в ящик и везет. Я этому очень рада, а мольберт, на котором Серов работал, пропал, его украли у Фалька, иначе он тоже бы приехал к вам. «...» Затем желаю вам, всей семье счастливого Нового года. Пиши, а то чувствую себя очень одинокой, мне интересно все, чем вы заняты».

1943, июнь. Мне 78, но живу еще, хотя чувствую, что кончина здесь, близко, сторожит удобный момент. Самое большое мое желание: это приехать в Россию, если не пожить, то по крайней мере взглянуть на всех понимающих меня и... умереть среди вас, чтобы и похоронили по русскому обычаю, и лежать в своей земле.

1944, май. Через месяц мне 80 лет. Русские молодцы, эти победы над немцами придают силу всем людям и надежду освободиться от ненавистного ига.

1944, 3 июня. Сижу в своей вышке одна, слушаю радио, сердце наполняется радостью, когда слышу известия об удачных сражениях русских. Всем своим нутром я в России и живу только этим. Удастся ли туда попасть? Бросить детей? Что же, когда здесь это не жизнь, это ломка. Что-то непонятное относительно чувств! Все пути к Парижу отрезаны, ждут голода. Рисую соседку по квартире, молодую венгерку, и, к удивлению, надеюсь довести до конца.

1944, 10 августа. Мое последнее желание — приехать в Россию. Мое желание и убеждение: так как Серов — художник русский, то произведения его принадлежат русским, родине. Поэтому очень прошу моего сына Андрея сделать необходимые распоряжения и принести в дар Третьяковской галерее мой портрет, который пока находится у него.

1944, 24 августа. Пришли! Пришли! Пришли! Флаги! Ну и стрельбу затеяли немцы, все уши протрещали, и, если бы не Толстой, которого я перечитываю, не вынесла бы этого шума, бомбы и митральезы все зараз против моего окна. Танки стояли на улице, и пушки тут же на тротуаре. Толпа народа праздничная, веселая, окружила все танки, женщины влезали на них и подавали питье. Колокола всех церквей звонили, вдали пускали ракеты, на площади Нотр Дам после колокола рявкнули Марсельезу, вся площадь и все окружающие улицы. Незабываемо!

Франция свободна!!!

Мой французский флаг развевается из моего окна. Сегодня сделаю русский. В толпе слыхала, как говорили, что русских флагов мало, а русские так помогли!

1944, 28 августа. Вчера был большой праздник, шествие по Елисейским полям, весь Париж был там, и вдруг немцы предательски бомбардировали, а ночью уже другая бомбардировка со страшной силой разразилась. Сирены опять подали свой зычный вой!

Закончила русский флаг, он красуется в окне, делаю другие для желающих.

1945, 9 мая. Вот и дожили наконец до окончания войны. Немцы капитулировали. Вчера был незабываемый день. Яркое солнце, все в движении. Все ждут обещанных сирен, пушек, национальных гимнов всех стран! На улицах незнакомые люди целуются, обнимаются. Меня обнимал матрос!! Музыка, радио, процессии, флаги.

1954. Париж, среда, июль. Погода отчаянная, рябина волнуется за окном. Мои дорогие, пишу вам с койки психиатрического госпиталя св. Анны, где директором был «...» Соломон Константинович и куда, в его память, меня взяли теперь бесплатно. Видите: как ничего доброе не пропадает. Мне здесь хорошо, за мной смотрят, кормят. «...» Смотрю в окно, ветер колышет ветви деревьев, и листья бьют по стеклу, неприветливо. Но я не унываю, надеюсь обрести хорошее настроение духа, не хныкать, а твердо принимать удары судьбы. Я хорошо прожила 90 лет — это могу теперь подтвердить в конце жизни. Прощайте, мои родные, не знаю, когда свидимся, может быть, никогда. Тогда простите, если как-нибудь нечаянно вас обидела».

Как рассказывает племянник Марии Яковлевны — Адриан Иванович Ефимов, — в 1955 году И. С. Ефимов получил письмо от сына Марии Яковлевны, написанное по-французски, на бланке «Доктор А. Львов, Институт Пастера».

«Дорогой дядя! Вы уже знаете о кончине мамы, которая произошла тихо в ночь на 24 января.

Мама мне часто говорила о вас и ваших детях. Ее русская семья была ее настоящей семьей. И ее душа оставалась глубоко связанной с Россией. Она мечтала посетить вас после войны, но было много трудностей разного рода, наибольшая — это ее возраст, противопоказанный для воздушных путешествий. Ваши письма всегда были для мамы очень большим утешением и доставляли ей необычайную радость.

Я надеюсь, что увижу вас, и тогда сможем поговорить об ней. «...» .

Целую вас крепко, как целовала вас мама. Андрэ».

В середине сентября 1980 года мне довелось побывать в Париже на ежегодном празднике газеты «Юманите». Двенадцать дней в Париже, должен заметить, праздник, который потом долго снится... И Булонский лес, и Большие бульвары, и прогулки по ночному Парижу, и Дом инвалидов с гробницей Наполеона, и Лувр, и Версаль, и музей Родена, и Эйфелева башня, и Елисейские поля, разукрашенные, как новогодняя елка, и субботний концерт органной музыки в Соборе Парижской богоматери, и веселый вечер в Латинском квартале, и книги книжной лавки «В. Шекспир и К°, и кладбище Пер-Лашез...

Когда-то на территории кладбища стоял дом отца Лашеза, духовника короля Людовика Четырнадцатого. Участок этой земли приобрел муниципалитет Парижа и открыл городское кладбище, назвав его именем духовника.

С этим местом связана и героическая история Парижской Коммуны, 27 мая 1871 года здесь шли последние бои коммунаров с версальцами.

Мы ходили по кладбищу, и Мари, наш милый экскурсовод, дочь поэта Ходасевича, рассказывала нам о последнем рукопашном бое, который вели коммунары между могилами Шарля Нодье и бюстом, высеченным в честь Бальзака, показывала могилы П. Бомарше, А. Доде, Г. Аполлинера, Ж. Бизе, Д. Россини, певицы Эдит Пиаф, великой актрисы Сары Бернар.

— А кто из вас знает, чей прах покоится под этой могильной плитой? — спросила Мари, когда мы, остановившись, рассматривали живописную группу разноцветных кошек, греющихся на солнце. Я никогда раньше не видел столько кошек самых разных пород и раскрасок, как на кладбище Пер-Лашез. Целая колония котов и кошек.

— Так кто знает? — повторила вопрос Мари. На мраморной плите было выбито:

Но даже прочитав надпись, никто из нас не смог ответить на ее вопрос.

— Мария Симонович-Львова — «Девушка, освещенная солнцем» на картине Валентина Серова, — объяснила она, ничем не подчеркнув своего отношения к нашему незнанию. Сознаюсь, я в этот момент думал о том, как бы побыстрей выбраться с кладбища и оказаться на Больших бульварах в центре Парижа. Тогда я ничего не знал о судьбе Марии Яковлевны, не читал ее писем и смутно помнил картину «Девушка, освещенная солнцем».

Только спустя пять лет меня заинтересовала ее судьба, ее письма и дневники.