По дороге в Париж Терентий остановился в Праге.

Первые дни в Праге он наслаждался свободой. Подолгу стоял на Карловом мосту, рассматривая Малостранские башни, потом поднимался к Пражскому Кремлю на Градчанах, отдыхал в соборе св. Витта, а затем, оставив позади храм св. Иржи, выходил на Золотую улочку, на которой, если верить древним повестям, когда-то жили мудрые алхимики, знавшие тайну философского камня.

Ему только казалось, что он не выбирал маршрута, а на самом деле все его прогулки начинались с Кампе — красивого уголка Праги, ограниченного с одной стороны Влтавой, а с другой стороны Чертовкой (рукавом Влтавы), излюбленным местом художников и поэтов. На этом бывшем острове и начинался Карлов мост, связывающий Малую Сторону со Старым Городом. Центром пражского квартала Старе Место (Старый город) была самая красивая его часть — Староместская площадь, бывшая когда-то торговым центром Праги. Так уж случилось, что все свои прогулки завершал он у Староместской ратуши, помнившей события еще четырнадцатого века. Фасад ратуши был украшен курантами. И когда куранты били полный час, в верхней части открывались два окошка, и выходили апостолы, степенно шествуя из одного окошка к другому. За последним из них закрывалась дверца, и петух в каменной нише пел свою песню, а смерть с косой отбивала еще один час из жизни тех, кто приходил, как и он, на Староместскую площадь полюбоваться великим творением мастера Гануша из Ружи.

Ощущение безмятежной свободы кончилось неожиданно быстро. Однажды, в который уже раз полюбовавшись шествием апостолов, Терентий задержался у витрины книжной лавки на Староместской площади, рассматривая обложки старинных фолиантов с медными застежками, позеленевшими от времени. День был пасмурный, и витрины лавки, как матовое стекло, что вставлялось в старинные фотоаппараты для наводки резкости, отражали и самую ратушу, и тех, кто пришел на площадь, Он, пожалуй, и не обратил бы внимания на господина, пристально разглядывающего его, но тут в витрине лавки появилась девушка и кому-то помахала рукой, не обращая внимания на Терентия. Он повернулся к площади, стараясь рассмотреть того, кого приветствовала девушка, и узнал человека, стоявшего в нескольких шагах.

«Бог ты мой, да ведь это же господин Недохляев!» — удивился Терентий, узнав знакомого. «Если здесь он, то, выходит, за мной следят?» — с тревогой подумал Терентий и, постояв минуту, не спеша пошел по переулку к Влтаве. Дойдя до синагоги, повернул налево и вошел на старое еврейское кладбище. Миновав ворота, почти пробежал по дорожке, посыпанной битым красным кирпичом, и тут же, рядом с входом, спрятался за огромным старинным саркофагом, прижавшись спиной к высокой стене. Через две-три минуты в воротах показался Недохляев и, не задерживаясь, прошел мимо в глубь кладбища.

«Да-а, брат, знал бы ты, что тут нет второго выхода», — усмехнулся Терентий и, дождавшись, пока стихнут шаги в глубине кладбища, вышел из-за саркофага. Расположившись в скверике напротив кладбища, Терентий решил подождать Недохляева. «Теперь мы поменяемся с вами ролями, господин филер! — подумал он, доставая из кармана газету. — Вам же придется побегать! Двадцать тысяч надгробий не скоро обежишь...»

Через час из ворот кладбища вылетел потный Никанор Васильевич и, очумело озираясь по сторонам, заспешил к Влтаве.

«Черт крапленый, знает мой маршрут!» — с уважением подумал Терентий. Посидев еще минут десять, он встал и скорым шагом поспешил к Новоместской ратуше на Карлову площадь.

«Странно, — думал Терентий, — возможно, он спутал меня с кем-то?»

Откуда ему было знать, что в эти дни в Прагу съезжались участники VI Всероссийской партийной конференции.

ПОДПОЛКОВНИКУ СПИРИДОВИЧУ ТЧК СЕГОДНЯ ДЛЯ УЧАСТИЯ В КОНФЕРЕНЦИИ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТОВ В ПРАГУ ПРИБЫЛ УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН) ТЧК УСТАНОВЛЕНО ФИЛЕРСКОЕ НАБЛЮДЕНИЕ ТЧК РОТМИСТР ГАЛИЦЫН ТЧК

Проснувшись рано утром с сильнейшей мигренью после трех дней беспробудного пьянства и без всякой надежды, что испытанное неоднократно им средство на этот раз сможет помочь, ротмистр Галицын встал и, покачиваясь, побрел в кабинет. В кабинете, как и положено, его встретил дежурный офицер и, почувствовав, в каком ужасающем состоянии находится его начальник, скорчил соболезнующую физиономию.

— Чего рожу-то скривил? Докладывай.

— Сотрудник «Петух» потерял своего поднадзорного, — доложил дежурный офицер.

— Так пусть и найдет! — резонно заметил ротмистр.

— Третьего дня потерял, когда вы изволили...

— Не напоминай... — простонал ротмистр, перебивая дежурного офицера. — Почему ж он молчал?

— Испугался, говорит. Второй раз упускает.

— Первый где? — поинтересовался ротмистр.

— В Москве. Тогда, как утверждает, мог и ошибиться.

— «Петух»? Усы щеткой?

— Так точно.

— Рыжий?

— Нет-нет, «Кривой» — рыжий. А этот лысый, как коленка.

— Понасылали разного мусора... Значит, лысый... Вспомнил! — воскликнул ротмистр и припечатал: — Болван. Отправить в Москву.

— Позвольте дать совет?

— Говори, — разрешил ротмистр.

— Свяжу его с нашим агентом, тот выведет на поднадзорного. У нас решительно людей не хватает.

— Когда они оканчивают?

— Агенты докладывали, что возникли сложности с выбором ЦК, два дня еще конференция продлится.

— Не выяснили: кто остается, кто уезжает?

— Как раз этим и заняты.

— Ну что будем делать с этим болваном? — Мигрень снова дала себя знать.

— Просил бы оставить... Решительно не хватает людей.

— Тогда пусть покрутится тут, а если его поднадзорный возвращается, пошлем шифровки раньше и перепоручим по приезду. Подготовьте их. О господи! Голова разламывается...

— Разрешите идти?

— Ступайте, Викентий Викторович, ступайте... Да! — встрепенулся ротмистр. — О главном-то, о главном! Содрать с этого «Петуха» шкуру! И без сантиментов!

— Будет исполнено. Разрешите идти?

Ротмистр даже головой не смог кивнуть.

Никанор Васильевич Недохляев уже целую неделю чувствовал противный гробовой привкус во рту. Как ни старался он избавиться от мерзостного ощущения, но каждый день какая-то темная, с дурным запахом волна подкатывала к горлу, и настроение у него резко падало. Сначала он предположил, что это от пива, но, поразмыслив, решил, что все-таки от климата, потом пришел к выводу, что все дело в нервах, которые окончательно расшатались в этом проклятущем месте, но все эти мысли не принесли ему облегчения. Поднадзорного, правда, ему так и не нашли, но штраф наложили сумасшедший, да к тому же еще и предупредили, что, случись подобное еще раз, морду набьют.

Прощание с ротмистром Галицыным было кратким и безжалостным:

— Мною будет доложено, что вы, милейший, болван, каких свет не видывал! Какой у вас разряд? — Ротмистр был «вежливым» человеком.

— Третий. Пощадите, не дайте сгинуть.

— Возвращайтесь и ждите сюрприза. Вы любите сюрпризы?

Понимая, что в данном контексте «сюрприз» — подарок, как видно, не из приятных, Никанор Васильевич взмолился:

— Не погубите, ваше превосходительство! Первый раз такая оплошка приключилась, ей-богу!

— Зачем же вас, милейший, губить! Я, братец, про сюрприз говорю, а вы «не погубите»... Меня поблагодарить следует...

Недохляев вышел на улицу, не видя белого света, и чуть не захлебнулся от жгучего прилива все той же темной, с дурным запахом волны. Единственно, что его как-то успокаивало, что наконец-то окончились муки, и судьба не сведет его больше с этим оборотнем.

Вернувшись из Праги, Никанор Васильевич Недохляев помер. Доконал его «сюрприз» ротмистра Галицына, зачитанный ему по возвращении. Он как-то сразу занемог и, помучившись пару месяцев в доме вдовы купца первой гильдии Терехова, в скучном и темном Зачатьевском переулке, тихо отошел в незнакомый ему мир.