Метеослужба сообщала: сегодня и в последующие дни — низкая облачность, видимость 800 метров, ветер северо-западный, порывистый, временами до сильного, дождь.

На третью полосу, вынырнув почти у самой земли, приземлился транспортный Ил‑14. Разбрызгивая лужи, прокатился до середины полосы, взвыл моторами и, развернувшись влево, пошел к месту стоянки. Винты уже вращались вхолостую, когда бортмеханик спустил лестницу на бетонную полосу.

Емельянов дождался, пока вылезут летчики, и, посмеиваясь, наблюдал, как они припустились к ближайшему ангару.

Он приехал на аэродром первым и теперь в комнате летчиков дожидался звонка. В соседней комнате молодой парень, только-только окончивший школу летчиков-испытателей, с увлечением пересказывал содержание французской кинокомедии «Ограбление по-французски», которую ему удалось посмотреть в ВТО. Через слово он заходился от смеха, и понять, о чем фильм, было трудно. Емельянов все-таки уяснил, что главный герой фильма становится невольным участником ограбления парижского метро, где сам работает билетным контролером, причем ограбление происходит точно по сюжету повести, им же и написанной.

Усмехнувшись, Емельянов подумал, что, видимо, стареет, если все чаще вспоминает время, когда он, после фронта, придя на аэродром, застал вот в этой самой комнате старейших летчиков-испытателей, которые могли так, между прочим, сказать: «А вот помню, в Борисоглебске, в 23, Чкалов мне говорит...» Особенно любил он слушать Владимира Васильевича Садовского, веселого, обаятельного человека. Участник гражданской войны, обладатель двух мировых рекордов высоты, участник боев в Маньчжурии, Владимир Васильевич был легко ранимым человеком.

От воспоминаний Емельянова отвлек телефонный звонок. Он бросил взгляд на летное поле: по полосе шла черная «Волга», разбрызгивая лужи. «Машина Шатрова», — подумал Емельянов и снял телефонную трубку.

— Игорь Константинович? — спросил женский голос.

— Он самый, — ответил Емельянов.

— Вас ждут в седьмой лаборатории.

— Хорошо, иду.

...На три года пережил свой летный век Садовский. В пятьдесят три ушел на пенсию... Но не захотел уйти с аэродрома. Когда медики проставили в графе о годности гаденькое словечко с приставкой «не», пошел работать инспектором по технике безопасности. С того дня больше ни разу не зашел в комнату летчиков-испытателей. Как отрезал.

Виделись они редко. Раза два, правда, встречал Емельянов Владимира Васильевича на стоянке. Тот возился с мотором своей «Волги». Даже друг другу руку пожать не смогли — по локоть у Садовского была в масле. «Как летается?» — спросил Садовский. «Летается», — ответил Емельянов. И все. «Ну, бог в помощь, — пожелал Владимир Васильевич. Емельянов же, садясь в машину, спросил так, без всякой цели: «А живется-то как, Владимир. Васильевич?» — «Как мой внук говорит: «Кто бумажку сэкономит, тот прославит детский сад». Не живу, а мучаюсь», — и засмеялся. Емельянов вывел свою машину из ряда и, помахав Владимиру Васильевичу, уехал.

Еще раза два-три виделись. Но все мельком. Поговаривали, что стал Садовский пить. Летчики не верили.

За месяц до смерти Садовского позвонила ему Ада Аркадьевна, жена Владимира Васильевича, и попросила приехать. Вечером, после полетов, Емельянов поехал в Москву, прихватив по дороге бутылочку «армянского». Коньяк они не выпили... Владимир Васильевич лежал в постели (в больницу ехать категорически отказался) с подозрением на микроинфаркт. Рядом с кроватью Ада Аркадьевна накрыла столик. Они пили чай и вспоминали годы, когда Садовский летал. «Знаешь, — сказал он ему, — закрываю глаза и вижу все свои полеты: на Р‑5 и на «ишачках», и как воюю, и как испытываю. Только ни разу не приснился мне сон, как разбиваюсь...» И сказал он это так горько, что Емельянов даже вздрогнул. «Нашел о чем жалеть, Владимир Васильевич». — «Игорь, Игорь... Глупо, конечно, жалеть, что не разбился, только скажу тебе, что нет ничего пакостнее для нашего брата, как умирать в постели. Скажешь, глупит старик? Все это не так глупо, как кажется на первый взгляд. В двадцать восьмом перегоняли мы самолеты в Афганистан. И вот в Кабуле, на аэродроме, увидел я, как орел упал. Никто в него не стрелял. Упал с вышины и разбился. Спросил я тогда старика-афганца. Он воду на аэродром возил. «Старый был», — ответил старик. «Как старый?» — удивился я. «А вот так. Старый орел, когда смерть понимает, поднимается высоко-высоко, к самому солнцу, складывает крылья и падает камнем вниз». Я тогда быстро забыл этот случай. Молодой был. А вот сейчас вспомнил...

Через месяц Садовский умер. Умер во сне...

Какой сон он видел? Может быть, видел себя молодым курсантом Борисоглебского училища? Или истребителем? Кто же знает... Только Емельянов знал твердо: видел Владимир Васильевич выгоревшее под солнцем летное поле в Кабуле, старика-афганца и орла, падающего камнем к земле.

Спускаясь по лестнице к выходу, Емельянов встретил руководителя полетами Фокина, прозванного за сварливость и тяжелый характер «фоккевульфом», и, остановив, с обидой сказал:

— Плохой ты человек, Станислав Эдуардович, говорил, полетов не будет, а я гляжу, люди летают.

— Да ты что, Константиныч, где там летают?! Это я транспортник посадил. Ребята просили. У второго, понимаешь, жена в роддоме.

— А Шатров летает?! На взлет пошел!

— Когда?! На чем летает?!

— На «Вол-ге»!

— Все разыгрываешь, старый! И не надоело вам, черт, и над Фокиным потешаться?! Зубоскалы!

— Нам без этого нельзя. Смех, как говорят медики, давление в норме держит.

— Тебе-то что волноваться, Константиныч, у тебя и после перебора 120 на 70 и пульс 68. Я-то все знаю.

— Спасибо тебе, дружище, на добром слове. А вот скажи мне, аэродромный бог, когда летать пустишь?

— Синоптики обещали к середине следующей хорошую погоду.

— Утешил... Пойду, а то меня ждут.

Емельянов с минуту постоял на пороге, не решаясь шагнуть под дождь, потом, втянув голову в плечи, заспешил по мокрой аллее к корпусу седьмой лаборатории.

Дождь продолжал хлестать по земле, выбивая на лужах большие радужные пузыри.